Эдуард Сероусов – Первые: Генезис пустоты (страница 5)

– Я иду с вами.

– Я знаю.

– Мне нужен нейровизуализатор. Портативный. Если там что-то есть – живое – мне нужно будет видеть электрическую активность.

– Уже включён в список снаряжения.

Он встал. Потом, уже в дверях, остановился.

– Юки. Если там действительно что-то живое – после этого уже нельзя будет не отправить данные.

– Знаю.

– Значит, мы выигрываем несколько часов. Может быть, день. И используем их.

– Да.

– Тогда хорошо, – сказал Маркус и вышел.

Сун Мэйлинь приняла новость с тем выражением, которое у неё означало обработку несовместимых переменных. Не тревогу – несовместимость. Юки ценила это в ней: Сун реагировала на факты, а не на их предполагаемые последствия.

– Вы нарушаете устав экспедиции раздел четырнадцать, пункт семь, – сказала Сун. – Несанкционированное проникновение в объект неизвестного происхождения.

– Да.

– Ответственность – на вас. Как на руководителе.

– Да.

– Хорошо. – Сун уже открыла новый файл. – Тогда мне нужен полный протокол связи. Частота обмена данными каждые пятнадцать минут. Если связь теряется более чем на тридцать минут – я уведомляю Консорциум немедленно, без запроса вашего разрешения.

– Двадцать минут, – сказала Юки.

– Двадцать минут. – Сун записала. – Кто ещё знает?

– Кай. Он будет управлять лебёдкой.

– Остальные девять человек?

– Узнают после того, как мы поднимемся. – Юки закрыла папку. – Или не поднимемся, тогда узнают от вас.

Сун посмотрела на неё. Это был единственный момент, когда её лицо слегка изменилось.

– Вероятность структурного коллапса скважины, – сказала она. – Вы её считали?

– Восемь процентов на расширение нижнего участка. Три – на сам спуск при стабильном такелаже.

– Итого одиннадцать.

– Не итого. Последовательно. Условно.

Сун посмотрела на цифры.

– Приемлемо, – сказала она наконец. – Для данных такого рода.

Расширение нижнего участка скважины заняло пять часов сорок минут – дольше, чем Юки рассчитывала, потому что материал объекта не поддавался стандартному долоту так, как ожидала модель. Он не был тверже базальта – он был другим. Буровая головка давала другой звук, другое распределение стружки, другую температуру резания. Кай меняла скорость, подачу, угол атаки, и каждый раз материал отвечал чуть иначе, как если бы адаптировался – хотя это была интерпретация, не данные, и Юки не произносила её вслух.

К восьми вечера скважина в нижних двадцати двух метрах имела диаметр девяносто сантиметров. Достаточно.

Они переоделись в буровой. Юки надела термокостюм – не потому что ожидала холода внизу, данные говорили обратное, – а потому что термокостюм имел встроенные датчики среды и давал непрерывный лог микроклимата. Маркус упаковал нейровизуализатор в кейс, который обычно возил с собой на полевые работы, – вытертый карбоновый чемоданчик с двойной защитой от ударов и герметичным уплотнителем. Взял ещё два комплекта электродов. Потом добавил третий – она не спрашивала зачем.

Снаряжение: фонари налобные и два ручных. Страховочные системы. Индивидуальные кислородные баллоны на четыре часа – не из необходимости, из протокола. Полевой секвенатор ДНК, размером с книгу, двенадцать часов автономной работы. Рентгенофлуоресцентный анализатор. Три камеры – две на шлемах, одна на отдельном штативе, который можно было сложить до размера предплечья.

Кай закрепил такелаж. Система спуска была простой – двойная лебёдка с независимыми приводами, страховочный трос, лёгкая рама из алюминиевого профиля, которую можно было опустить в скважину диаметром девяносто сантиметров при определённой геометрии загрузки. Юки отработала эту геометрию на бумаге дважды. Маркус – один раз, потом сказал, что ему достаточно.

Сун вышла из станции проводить – в полярном комбинезоне, с планшетом, который держала как щит.

– Связь каждые двадцать минут, – сказала она.

– Каждые двадцать минут.

– Если глубже ста метров ниже входа – каждые десять.

– Договорились.

Сун посмотрела на неё. Потом на Маркуса.

– Там девятнадцать минус сорок один на поверхности, – сказал Маркус. – Даже если внизу восемнадцать плюс – мы в выигрыше.

– Это не утешение, – сказала Сун.

– Нет, – согласился он. – Но данные.

Первые двести метров Юки знала наизусть – это был лёд экспедиции, её лёд, пробитый за три недели методичной работы. Шахта была идеально вертикальной, стенки – обработанными и сглаженными буровым раствором, который при таких температурах кристаллизовался в тончайшую стеклянную корку. Луч фонаря уходил вниз и рассеивался в тёмно-синем – не потому что темнота синяя, а потому что лёд на этой глубине был именно такого цвета, насыщенного, почти минерального, как небо в точке, где оно перестаёт быть небом.

Рама шла плавно. Кай держал скорость – два метра в минуту. Медленно. Юки не возражала. Скорость была данными тоже: в нестандартной скважине нестандартного диаметра спешка была не мужеством, а ошибкой.

Маркус молчал.

Это было необычно – Маркус молчал крайне редко. Юки обнаружила, что замечает его молчание как физическое отсутствие: пространство, которое должно было быть заполнено комментарием о качестве такелажа или рассуждением о нейроактивности при экстремальных температурах, оставалось пустым. Она не спрашивала. Некоторые вещи правильнее не нарушать.

На глубине двести восемьдесят метров стенки шахты изменились.

Не резко. Это был переход, который она сначала зафиксировала периферийно – оттенок немного другой, текстура немного другая, – и только потом навела фонарь прямо на стенку и посмотрела.

Лёд кончился.

Нет, неверно: лёд был здесь, но он был снаружи. То, что образовывало стенку шахты на этом уровне, было материалом объекта – тем самым, из которого шлам в пробирке давал перламутровый отлив. Здесь, в свете фонаря, перламутровость была очевидной. Поверхность не отражала свет так, как его отражает металл или минерал, – она его поглощала и возвращала с чуть изменённой фазой, создавая эффект, который Юки могла бы назвать мерцанием, если бы не знала точно, что мерцания нет. Просто свет вёл себя иначе в контакте с этим материалом.

– Видите? – сказала она.

– Вижу, – ответил Маркус. Тихо. Как будто боялся потревожить.

– Запишите показания термопары.

– Восемнадцать целых одна. – Он посмотрел на запястный датчик. – Уже восемнадцать целых две. Нарастает, пока мы спускаемся.

– Потому что мы приближаемся к источнику.

– Да.

Рама продолжала идти вниз.

Ещё двадцать метров – и шахта закончилась.

Юки ожидала чего-то. Не знала чего именно, но ожидала – момента перехода, порога, места, где одно кончается и начинается другое. Она прошла достаточно порогов в своей работе, чтобы знать: они всегда имеют физическую форму, пусть и неожиданную.

Этот порог был тёмным проёмом диаметром девяносто с небольшим сантиметров в материале, который на восемь с половиной часов стал её рабочим материалом – в том смысле, что она его резала и изучала. Расширенный нижний участок шахты выходил в него снизу, как труба, вставленная в потолок. Рама остановилась. Кай дал подтверждение по связи – «достигли дна» – и Юки отстегнула страховку от рамы, перещёлкнула на индивидуальный трос и выбралась через проём.

Она встала.

Выпрямилась.

Направила фонарь.

Первое, что она зафиксировала: масштаб. Не потолок – потому что свет фонаря не достигал его, терялся в темноте, которая была не пустой, а объёмной, наполненной тем же перламутровым материалом стен, отражающих свет так, что он уходил не в одну точку, а распределялся. Второе: гул. Не механический, не шум оборудования. Что-то на границе слышимого – частота, которую она скорее чувствовала в грудине и за ключицами, чем слышала ушами. Резонанс. Материал продолжал резонировать, и теперь, оказавшись внутри, она была частью этого резонанса: стояла в нём, как стоят в потоке воды, ощущая движение без видимой поверхности.

Третье: тепло. Восемнадцать градусов было точной цифрой – она это знала из расчётов, – но знать цифру и стоять в тёплом воздухе под четырьмя километрами антарктического льда – это были разные вещи. Воздух был тёплым и сухим, почти без запаха, с едва уловимым привкусом чего-то минерального, очень слабым, который она не могла идентифицировать.