Эдуард Сероусов – Палимпсест (страница 7)

Сто двадцать шесть зарядов. Минус один. Сто двадцать пять.

Нкези сидела за штурвалом с закрытыми глазами. Её руки лежали на панели управления – не сжимали, не цеплялись, а лежали, как на поверхности воды, едва касаясь сенсоров. Коваль видел это, и ему стало чуть спокойнее: пилот, который закрывает глаза при разгоне, – не боится; слушает корабль. Нкези не верила приборам при импульсном ходе – говорила, что между ударами данные запаздывают на полсекунды, и за эту полсекунду корабль живёт без присмотра. Она заполняла этот зазор собой: ощущала крен по наклону тела, рыскание – по давлению в ушах, продольное отклонение – по тому, как ноги упираются в подножку.

Пятый импульс. Шестой. Перегрузка выросла – заряды шли серией, каждый чуть мощнее предыдущего, разгонный профиль, рассчитанный Нкези за двое суток до старта: восемнадцать импульсов, суммарная дельта-V – четыре и две десятых километра в секунду, курс – за пределы марсианской орбиты, к Юпитеру и дальше. Восемнадцать зарядов. Пятнадцать процентов запаса. Коваль считал автоматически: каждый потраченный заряд – манёвр, которого не будет потом. Каждый манёвр, которого не будет потом, – ситуация, из которой не выйти.

– Импульс двенадцать, – сказала Нкези. Голос – ровный, без усилия, как будто она не чувствовала перегрузки. – Вектор тяги – номинал. Отклонение – ноль-ноль-три градуса по тангажу. Компенсирую на четырнадцатом.

– Рин, – позвал Коваль. – Реактор?

Танака не повернулась. Её глаза метались по инженерной консоли – двенадцать экранов, каждый с потоком данных: температуры, давления, расходы, вибрации.

– Реактор в норме. – Пауза, ровно такая, чтобы прочитать ещё одну строку. – Контур охлаждения первичный – давление на два процента выше расчётного. Не критично. Амортизатор паруса – нагрев в пределах допуска. Радиатор номер два – семьдесят восемь процентов эффективности.

– Семьдесят восемь – это норма?

– Семьдесят восемь – это «я говорила, что нужен третий цикл тестирования». Для работы – достаточно. Для моего спокойствия – нет.

Коваль не ответил. Семнадцатый импульс вдавил его в ложу – самый мощный в серии, финальный разгонный, – и на мгновение стало тяжело дышать: грудная клетка сжалась под весом, которого не было, рёбра протестовали, лёгкие не хотели расправляться. Потом – восемнадцатый. Последний. Удар, пауза, и…

Тишина.

Не сразу – сначала корабль ещё гудел, как колокол после удара, вибрации затухали волнами, переборки скрипнули и замолкли, металл остывал от напряжения. Но через десять секунд – тишина. Абсолютная. Та самая ватная, звенящая пустота, которая наступает, когда двигатели умолкают и ты остаёшься один на один с инерцией: корабль летел, но ничто не толкало его, ничто не тянуло. Дрейф. Баллистическая траектория. Ньютон в чистом виде – тело, на которое не действуют силы, движется прямолинейно и равномерно.

Невесомость вернулась мягко, как выдох. Ремни ослабли, тело приподнялось над ложей, и Коваль почувствовал, как кровь перераспределяется – знакомое ощущение, от которого лицо отекает, а ноги пустеют. Где-то на нижней палубе глухо звякнул незакреплённый инструмент – кто-то из техников не уложил перед стартом. Рин заметит. Рин всегда замечала.

– Разгон завершён, – доложила Нкези. Открыла глаза. – Вектор – номинал. Дельта-V израсходована – четыре-двести-один. Расчётная – четыре-двести. Отклонение – плюс один метр в секунду. – Она чуть повернула голову. – В бюджете.

– Зарядов осталось? – Коваль знал ответ; спрашивал для протокола.

– Сто восемь. Следующий разгонный манёвр – день сто третий, торможение у первой точки. Расход – четырнадцать зарядов.

Сто восемь минус четырнадцать – девяносто четыре. На весь оставшийся маршрут: шесть точек замера, шесть манёвров торможения, шесть разгонов, плюс непредвиденные. Коваль пересчитал в уме – привычка, которая раздражала штурманов и успокаивала его. Девяносто четыре заряда на двенадцать плановых манёвров, средний расход – восемь зарядов на манёвр, итого – девяносто шесть. Дефицит – два. Два заряда, которых не хватало, если всё пойдёт по плану. А по плану не шло никогда.

Он не сказал этого вслух. Нкези знала. Она всегда знала.

Маневровые двигатели включились через час – термоядерные факелы, непрерывная тяга, три десятых g. Не перегрузка – просто гравитация, слабая, как на Луне, но достаточная, чтобы определить, где верх, а где низ. Предметы падали – медленно, нехотя, как во сне. Жидкость в стакане собиралась не в шар, а в линзу, приплюснутую ко дну. Ходить можно было, но каждый шаг – осторожный, скользящий, потому что инерция тела на три десятых g обманывала мышцы, привыкшие к земным ноль-три-восемь Марса.

Коваль шёл по коридору жилой секции – узкому, полтора метра в ширину, с трубами и кабелями вдоль стен, LED-освещением, которое чуть мерцало на стыке панелей (Рин пометила: «ПР-7, заменить драйвер, приоритет 3»), и поручнями, за которые хватались при смене режима тяги. Воздух пах по-новому – «Розеттский камень» покинул верфь, и система жизнеобеспечения перешла на замкнутый цикл: водоросли, бактериальные биореакторы, электролиз. Кисловатый, органический запах, с нотой озона от ультрафиолетовых стерилизаторов. Через неделю экипаж привыкнет и перестанет замечать. Пока – морщились.

Он направлялся в кают-компанию. Первый общий приём пищи после старта – ритуал, который Коваль ввёл на каждом корабле, которым командовал: сядь вместе, поешь вместе, посмотри друг другу в глаза. Не лекция. Не брифинг. Еда.

В кают-компании было тесно. Помещение – четыре на шесть метров, стол-платформа в центре, вокруг – откидные сиденья вдоль стен. Двадцать три места – впритык. Потолок низкий, освещение – тёплое (единственная уступка комфорту на всём корабле: Рин поставила лампы с расширенным спектром, потому что «людям нужен жёлтый свет, или через три месяца у меня весь экипаж будет на антидепрессантах»). На стене – экран с курсовыми данными: вектор, скорость, расстояние до Марса, расстояние до первой точки. Цифры, которые менялись медленно, потому что в космосе расстояния считаются не километрами, а неделями.

Экипаж собирался. Коваль стоял у входа, опираясь плечом о косяк, и смотрел.

Рин Танака вошла последней из инженерной смены – комбинезон в пятнах машинного масла, короткие чёрные волосы стоят дыбом от статического электричества (невесомость), на поясе – мультитул и катушка маркерной ленты, с которой она не расставалась, как хирург с ланцетом. Она села, посмотрела на поднос с едой – стандартный рацион: рисовая каша с соевым белком, овощная паста, пакет с водой – и повернулась к Ковалю.

– Капитан, клапан 17-Б на вторичном контуре охлаждения не прошёл финальный тест. Я это писала в отчёте по обкатке. Его не заменили.

– Я знаю.

– Если он откажет при выходе реактора на восемьдесят процентов, у нас будет перегрев активной зоны через двадцать две секунды. Не двадцать семь, как в паспорте – двадцать две. Я пересчитала по фактической теплоёмкости.

– Рин. – Коваль не повышал голос. – Я знаю. Запасной клапан на складе?

– Есть. Замена – шесть часов, если вдвоём. Двенадцать, если одна.

– Возьми Чжоу. Сегодня, после ужина.

– Чжоу – с ограничением по перегрузкам. Таз. Он не пролезет в сервисный канал реакторного отсека.

– Тогда Вернера.

Рин кивнула – коротко, деловито. Клапан 17-Б перешёл из категории «проблема» в категорию «задача», и для Рин это было всё, что нужно. Она открыла пакет с водой и начала есть – так же, как работала: методично, без удовольствия, потому что еда была топливом, а не удовольствием. Рин относилась к собственному телу как к ещё одной системе корабля: обслуживай, заправляй, не перегружай.

Олег Савченко появился с аптечкой – плоским кейсом, который он нёс под мышкой с видом почтальона, разносящего нежелательную корреспонденцию. Корабельный врач был высоким, чуть сутулым, с мягким лицом и усами, которые он отрастил, по его словам, «чтобы пациенты видели врача, а не программиста». Ему было пятьдесят три, и он двигался в три десятых g с обманчивой неловкостью – как будто забывал, где пол; на самом деле это был человек, который тридцать лет оперировал в невесомости и в любой гравитации чувствовал себя гостем.

– Дамы и господа, – сказал он, открывая кейс. Украинский акцент – мягкий, певучий – делал каждое слово на полтона теплее. – Персональные дозиметры. Носить постоянно. Снимать только в душе – и то нежелательно.

Он начал раздавать тонкие браслеты – термолюминесцентные дозиметры, индивидуально откалиброванные. Каждый – с именем на обратной стороне.

– Это же просто дозиметры, – сказал кто-то из техников. – У нас есть бортовые датчики.

– Бортовые датчики измеряют радиацию снаружи, – ответил Савченко, не поднимая головы. – Этот – измеряет, сколько получили лично вы. Разница – как между термометром за окном и градусником во рту. – Он протянул браслет Нкези. – Надеюсь, они не понадобятся. Но у меня такая работа – надеяться на лучшее и считать трупы.

– Дохтор, – Нкези приняла браслет, посмотрела на него, застегнула на запястье, – это ваш способ сказать «добро пожаловать на борт»?

– Мой способ сказать «добро пожаловать» – это медосмотр. Завтра, восемь ноль-ноль, все без исключений. Базовые показатели, анализ крови, лейкоцитарная формула. – Он посмотрел на Коваля. – Включая капитана.