Эдуард Сероусов – Палимпсест (страница 6)
Он шёл по коридору верфи – длинному, прямому, с низким потолком и трубами вдоль стен – и считал. Не секунды. Не болты. Потери.
Шестьдесят дней до закрытия окна. Ремонтный цикл – ускорить с восьмидесяти до сорока. Не «ускорить» – разрезать. Выбросить тестирование систем вооружения. Сократить обкатку двигателей. Принять реакторную секцию без третьего цикла нагрузочных проб. Каждое сокращение – риск. Каждый риск – конкретный: не «что-то может пойти не так», а «клапан 17-Б на контуре охлаждения реактора не прошёл финальный тест, и если он откажет при выходе на полную мощность, температура в активной зоне превысит предел за семнадцать секунд, и тогда…»
Коваль остановился. Коридор был пуст – ночная смена, верфь работала в экономичном режиме. Тишина. Далёкий гул вентиляции. Его собственное дыхание.
Он прислонился к стене – холодный металл через ткань комбинезона – и закрыл глаза. Пальцы правой руки стучали по бедру. Ритм ускорился, потом замедлился, потом остановился.
Решение.
Он откроет досье. Прочитает каждое. Двадцать три человека, которых он поведёт к нейтронным звёздам и чёрным дырам. Двадцать три человека, которые будут зависеть от его приказов. Двадцать три человека, из которых он, возможно, привезёт не всех.
Коваль открыл глаза, оттолкнулся от стены и пошёл дальше. Каюта – его временная, на верфи – была в конце коридора. Маленькая, с откидной койкой и столом, привинченным к полу. Он сел, положил планшет перед собой, активировал биометрическим ключом.
Двадцать три файла. Фотографии, послужные списки, медицинские карты, психологические профили, допуски.
Он начал с первого.
Капитан читал досье так, как проверял болты: методично, не торопясь, обращая внимание на детали, которые другие пропускали.
Эфе Нкези. Первый пилот. Тридцать один год. Родилась в Лагосе, выросла на орбитальной станции «Нигерия-3», в невесомости – буквально. Летает с семнадцати. Квалификация: пилотирование в экстремальных гравитационных средах. Коваль посмотрел на послужной список и задержался: Нкези водила буксир в кольцах Сатурна, где навигация – как танец среди бритв. Три года без единого инцидента. Психологический профиль: «Высокая стрессоустойчивость, склонность к недооценке личного риска». Коваль перечитал последнюю фразу. Недооценка личного риска. В космосе это могло означать храбрость. Или усталость.
Рин Танака. Старший инженер. Сорок два года. Японо-бразильская семья, росла на верфях Марса, с двенадцати лет разбирала реакторы – сначала игрушечные, потом настоящие. Её систему маркировки компонентов (каждому узлу, каждому болту – буквенно-цифровой код, нанесённый лично) переняли три верфи Конфедерации. Коваль знал Танаку – работал с ней два года назад на ремонте «Камня» после столкновения с микрометеоритным потоком. Она починила радиатор номер два из запчастей, которых не было в каталоге, потому что она их выточила сама, в корабельной мастерской, по собственным чертежам. Коваль тогда впервые в жизни обнял инженера.
Доктор Олег Савченко. Корабельный врач. Пятьдесят три года. Специализация: радиационная медицина. Бывший военный хирург, потом – исследователь, потом – снова практик, потому что «в лаборатории пациенты не умирают, и это скучно» (его слова из интервью, приложенного к досье). Украинский акцент, чёрный юмор, никогда не врёт пациентам. Коваль пролистал его публикации – десятки статей по лучевым поражениям, монография «Кумулятивная доза в условиях длительных космических экспедиций», которую Коваль не читал, но собирался. Теперь – собирался.
Юн Со-хи. Криптоаналитик. Тридцать восемь лет. Бывшая военная разведка Конфедерации. Досье – наполовину засекречено, что говорило больше, чем открытая часть. То, что было доступно: математик, специалист по теории информации и криптографии, четыре года в дешифровальном отделе, уволена по собственному желанию (или «по собственному желанию» – Коваль знал, как работает разведка). Психологический профиль: «Замкнута, аналитична, склонна к длительным периодам молчания. Принимает решения медленно, но необратимо».
Лейла Хассани. Руководитель научной группы. Тридцать семь лет. Физик-экспериментатор. Автор открытия. Коваль прочитал её файл дважды. Не потому, что информации было много – потому что то, чего в файле не было, интересовало его больше. Разведена. Одна дочь, живёт с отцом. Ни одного упоминания о семье в мотивационном разделе – только наука. «Одержима» – слово, которое мелькало в каждой характеристике, от университетских до экспедиционных, и каждый раз – с оттенком восхищения и опаски, как будто коллеги описывали породистую, но плохо управляемую лошадь.
Коваль остановился. Потёр переносицу. Приложенные к её досье данные – те самые графики, корреляции, спектры – он просматривал не как учёный, а как командир: что это значит для миссии, для корабля, для людей. И видел: эта женщина нашла что-то, ради чего двадцать три человека полетят к чёрным дырам. Что-то, ради чего контр-адмирал Петрова произнесла «любой ценой» и не моргнула.
Коваль положил планшет и посмотрел в потолок каюты. Низкий, белый, безликий. Четыре стены, койка, стол. Тишина.
Фишер. Ли. Окампо. Дженнингс.
Он поднял планшет и продолжил.
Досье шли одно за другим: инженеры, техники, специалисты по системам жизнеобеспечения, оператор реактора, программисты бортовых систем. Коваль читал каждое – не по диагонали, а целиком, от фотографии до последней строки психологического профиля. Запоминал лица. Запоминал имена. Запоминал детали, которые могли понадобиться: у техника Вернера – аллергия на один из препаратов радиационной защиты, значит, альтернативный протокол. У инженера Чжоу – перенесённый перелом таза, ограничение по перегрузкам. У биолога Ларсена – опыт работы на антарктической станции, девять месяцев изоляции, «адаптирован к замкнутым пространствам». Каждый человек – уравнение с десятками переменных, и Коваль решал эти уравнения, потому что в космосе нерешённое уравнение – мёртвый член экипажа.
Последний файл.
Маркус Тран. Инженер-связист. Тридцать четыре года. Родился на Земле – Сингапур, орбитальная семья, отец – инженер в Гегемонии, мать – логист транссолнечной линии. Образование: Технический институт имени Кларка, Лагранж-5, специальность – системы дальней лазерной связи. Работал в коммерческом флоте четыре года, перешёл в марсианский научный флот два года назад. Рекомендации – безупречные. Аттестации – отличные. Послужной список – чистый. Медицинская карта – здоров. Психологический профиль – «Общителен, адаптивен, высокий эмоциональный интеллект, легко устанавливает контакт. Командный игрок».
Коваль перечитал. Потом прочитал ещё раз.
Послужной список – чистый. Ни одного инцидента. Ни одного замечания. Ни одного конфликта. За шесть лет работы в космосе – ни единой строчки, которая говорила бы хоть о чём-то, кроме безупречной компетентности и безупречного поведения.
Пальцы перестали стучать.
Коваль смотрел на фотографию: молодое лицо, тёмные глаза, лёгкая улыбка. Человек, который умел нравиться. Человек, которого хотелось иметь в экипаже.
Безупречно чистый.
Коваль закрыл файл. Положил планшет на стол. Сел ровно, руки на коленях, и смотрел на стену – белую, безликую, пустую. За стеной – верфь, корабль, двадцать три человека, нейтронные звёзды, чёрные дыры, послание в ткани реальности. За стеной – приказ, который он ещё не принял вслух, но который уже принял – в тот момент, когда Петрова сказала «любой ценой» и он не встал из-за стола.
Четыре имени. Скоро, возможно, – больше.
В досье Маркуса Трана всё было чисто. Абсолютно, безупречно, стерильно чисто.
Как стена, с которой стёрли отпечатки.
Глава 3: Экипаж
Первый ядерный импульс – это не звук. Это удар.
Коваль сидел в командирском кресле, впрессованный ремнями в противоперегрузочную ложу, и ждал. Обратный отсчёт шёл на основном экране мостика: белые цифры на чёрном фоне, безразличные, как метроном. Тридцать секунд. Двадцать. Десять. Экипаж – двадцать три человека – был пристёгнут в защитном отсеке, утопленном в центре корабля, за тремя слоями радиационного экранирования. На мостике, кроме Коваля, – Нкези за штурвалом и Рин Танака у инженерной консоли. Трое, потому что больше не нужно. Корабль делал всё сам. Им оставалось – следить.
Три. Два. Один.
Мир дёрнулся.
Не вперёд – вниз. Или вверх. Или во все стороны сразу. Ядерно-импульсный двигатель «Медуза» работал так: за кормой – заряд, килотонна, направленный взрыв; впереди, на длинном тросе – парус-толкатель, принимающий ударную волну и передающий импульс на корабль через амортизирующую систему. В теории – плавное ускорение. На практике – удар в основание позвоночника, от которого зубы клацнули, мышцы живота свело, и желудок попытался оказаться на полу. Потом – секунда покоя. Потом – второй импульс. Третий. Четвёртый.
Переборки стонали. Не скрипели, не потрескивали – стонали, низким, протяжным звуком, от которого вибрировали кости черепа. Весь корабль дрожал, как зверь, которого хлещут. Противоперегрузочное кресло Коваля – старое, подогнанное под его тело за четыре года – принимало удары, амортизировало, гасило, но всё равно каждый импульс проходил через ложу, через позвоночник, через грудную клетку – и Коваль чувствовал его нутром, физически, как второе сердцебиение: