Эдуард Сероусов – Палимпсест (страница 8)

Коваль кивнул.

– Включая капитана.

Савченко продолжил раздавать браслеты, и Коваль наблюдал, как экипаж реагировал. Большинство надели молча – привычные, профессиональные, знавшие, что радиация в дальнем космосе – не абстракция, а бухгалтерия: каждый миллизиверт записывается в тело, каждый миллизиверт суммируется с предыдущим, и кредит – конечен. Некоторые – младшие техники, двое из научной группы Лейлы – посмотрели на браслеты чуть дольше, чуть серьёзнее. Они знали теорию. Скоро узнают практику.

– Внимание, – сказал Савченко, закончив раздачу. – Важное объявление.

Экипаж повернулся.

– Кофе, – сказал он, – закончится через четыре месяца. Молоко – через два. Сахар – через три. Если кто-то хочет экономить – начинайте сейчас. Лично я начинаю с понедельника. – Он помолчал. – Каждого понедельника.

Негромкий смех. Кто-то выдохнул. Напряжение – не ушло, но отступило на шаг, как зверь, которого отвлекли.

– Кстати о кофе, – раздался голос из-за спин.

Маркус Тран протиснулся к столу, держа в руках пластиковый контейнер – небольшой, стандартный, какие используются для хранения личных вещей. Он поставил его на стол и открыл крышку. Внутри – плотно упакованные вакуумные пакеты с тёмным порошком. Запах – густой, горький, безошибочный – поплыл по кают-компании, и несколько голов повернулись.

– Суматранская робуста, – сказал Маркус с улыбкой. – Восемь килограммов. Контрабанда, разумеется. Грузовая ведомость думает, что это запасные фильтры для рециркуляции.

– Тран, – Рин подняла голову от каши, – восемь килограммов незадекларированного груза. Это масса. Масса – это дельта-V.

– Восемь килограмм из восемнадцати тысяч тонн корабля, – Маркус не перестал улыбаться. – Дельта-V, которое это стоит, не хватит, чтобы сдвинуть пылинку. Зато хватит, чтобы двадцать три человека оставались людьми ещё пару месяцев.

Рин посмотрела на него тем взглядом, которым смотрела на некалиброванные приборы, – оценивающим, недоверчивым, – но промолчала. Савченко протянул руку.

– Тран, вы – святой человек.

– Я связист. Связисты знают, что нужно людям.

Он начал распаковывать контейнер с уверенностью человека, который проделывал это много раз: термо-кружки, ручная мельница (механическая, не электрическая – меньше помех, сказал бы инженер; романтичнее, думал Маркус), фильтр-пакеты. Через пять минут кают-компания пахла кофе, и это был первый запах на борту, который не был запахом машины.

Коваль наблюдал. Тран двигался легко – привычно к невесомости, привычно к тесноте, привычно к людям. Шутил с техниками, знал имена (четвёртый день на борту – а он уже знал имена), наливал кофе с деланной торжественностью, как будто это был ритуал, а не просто горячий напиток. Располагал к себе. Вписывался.

Безупречно.

Коваль отвёл глаза. Пальцы правой руки постукивали по бедру – медленный, ломаный ритм. Он не смотрел на Трана, потому что смотреть – значило подозревать, а подозревать – значило показывать, а показывать – значило спугнуть. Если что-то было не так с Маркусом Траном – а Коваль не знал, было ли, у него не было ничего, кроме слишком чистого досье и интуиции, которая могла ошибаться, – то лучший способ узнать правду был самый простой: дать ему время. Дать ему комфорт. Дать ему повод расслабиться.

И наблюдать.

Лейла появилась в кают-компании через полчаса после остальных. Коваль заметил её в дверном проёме – она стояла, держась за косяк, и оглядывала помещение тем рассеянным взглядом, который он уже научился распознавать: она была здесь, но мыслями – в лаборатории. Два модуля и один коридор отсюда, где её интерферометры дремали в криогенных коконах, ожидая.

Она была ниже, чем он ожидал по фотографии из досье: метр шестьдесят два, не больше. Худая – не спортивная худоба, а «забывала есть» худоба, – с тёмными волосами, собранными в узел на затылке, и лицом, которое было бы красивым, если бы не было таким усталым. Под глазами – тени. Губы сжаты. Руки – в карманах комбинезона, и Коваль видел, как пальцы шевелятся внутри: она считала. Или думала. Или и то, и другое.

– Доктор Хассани, – сказал он.

Она посмотрела на него. Секунду – как будто вспоминая, кто он.

– Капитан.

– Садитесь. Кофе?

– У вас есть кофе? – Первая человеческая эмоция на её лице – удивление, почти детское.

– Тран контрабандой протащил. Суматранская робуста.

Лейла села. Маркус, словно услышав своё имя – хотя он был на другом конце стола, – уже нёс кружку. Подал с улыбкой.

– Осторожно, горячая.

– Спасибо. – Она обхватила кружку обеими руками – жест, который говорил «мне холодно» громче любых слов. На станции «Кеплер-7» было плюс восемь. На «Розеттском камне» – плюс шестнадцать, но для Лейлы, видимо, разница была невелика.

Коваль сел напротив. Между ними – стол, кружки, тарелки с остатками ужина. Рин – по правую руку, ковыряла что-то в своём мультитуле, не обращая внимания на окружающих. Нкези – по левую, допивала воду, глядя в экран на стене, где тикал бортовой счётчик дельта-V: 108 зарядов, четыре тысячи двести один метр в секунду изменения вектора скорости. Всё, что у них было.

– Как приборы перенесли старт? – спросил Коваль.

Лейла отпила кофе. Поморщилась – горячо. Потом:

– Нормально. Решётка была в спящем режиме, криостат – на минимуме. Вибрация – в допуске. Я проверю юстировку утром, когда выйдем на крейсер, но не ожидаю проблем. – Она посмотрела на него. – Ваш корабль удивительно тихий при импульсном ходе. Амортизатор паруса хорошо гасит.

– Это заслуга Танаки. Она перенастроила подвеску перед стартом.

Рин, не поднимая головы от мультитула:

– Я перенастроила подвеску, потому что заводские параметры были рассчитаны на стандартную нагрузку. С вашими интерферометрами масса сместилась на четыреста килограммов к носу. Если бы мы пошли с заводскими настройками, вибрация при восьмом импульсе превысила бы ваш допуск на тридцать процентов.

– О, – сказала Лейла. – Спасибо.

– Не за что. Это не услуга. Это расчёт нагрузки.

Коваль спрятал улыбку. Рин не была грубой – она была точной. Для неё разница между «услугой» и «расчётом нагрузки» была не риторической, а инженерной: первое подразумевало необязательность, второе – необходимость. Рин делала только необходимое. Это делало её незаменимой и невыносимой в равных пропорциях.

– Капитан, – сказала Лейла, и голос сменил регистр: с вежливого на деловой. – Мне нужно обсудить маршрут.

Коваль поставил кружку. Мостик внутри – тот механизм, что включался при тактическом просчёте – шевельнулся. Маршрут был рассчитан. Утверждён. Оптимизирован по дельта-V, подтверждён штабом. Менять его означало…

– Слушаю.

– В текущем плане первая точка замера – нейтронная звезда PSR J0437-4715. Подлёт – день сотый. До неё мы летим вслепую: никаких данных, никакой калибровки. Я прихожу к нейтронной звезде с интерферометрами, которые калибровались на орбите Юпитера четыре месяца назад, и должна верить, что за эти четыре месяца ничего не сдвинулось.

– Ваши приборы не выдержат перелёта?

– Мои приборы выдержат. Но я не знаю, как на них повлияет среда между Юпитером и точкой замера. Межзвёздный фон, солнечный ветер, гравитационный градиент при удалении от Солнца – это параметры, которых у меня нет. Мне нужен калибровочный замер. Промежуточная точка.

– Где?

– Пояс Койпера. – Лейла вывела на свой планшет карту маршрута – привычным жестом, не спрашивая разрешения, – и развернула голограмму над столом. Тонкая линия траектории тянулась от Марса к краю Солнечной системы; Лейла ткнула пальцем в точку на ней, примерно в четверти пути. – Здесь. На пятидесятой астрономической единице от Солнца. Кривизна – минимальная, почти плоское пространство. Идеальный ноль для калибровки. Замер займёт двадцать минут, не больше.

– Дельта-V? – спросила Нкези с другого конца стола. Она не повернулась; она смотрела на карту в отражении на стенном экране.

– Отклонение от маршрута – ноль-три градуса. Коррекция – два манёвровых импульса. Общий расход…

– Восемнадцать метров в секунду, – закончила Нкези. – Плюс обратная коррекция – ещё двадцать два. Итого – сорок.

– Сорок метров в секунду – это… – Лейла замялась.

– Это один ядерный заряд, – сказала Нкези. – Или три часа манёвровых факелов. Факелы – тепловой след, нас увидят. Заряд – минус один из ста восьми.

Лейла посмотрела на Коваля.

– Мне нужен этот замер. Без калибровки я прихожу к нейтронной звезде с погрешностью, которую не могу оценить. Если погрешность выше допуска – данные бесполезны. Мы пролетим полпути через Солнечную систему и получим мусор.

Коваль молчал. Пальцы остановились.

– Сорок метров в секунду, – сказал он. – Это манёвр уклонения. Или курсовая коррекция. Или торможение при нештатной ситуации. Мы потратим их на калибровку – и если в точке замера что-то пойдёт не так, этих сорока метров не будет.

– Если мы не калибруем, данные в точке замера будут ненадёжны. Вы потратите четырнадцать зарядов на торможение у нейтронной звезды, подвергнете экипаж облучению, проведёте сорок семь минут неподвижности в радиационной среде – и получите цифры, которым я не смогу доверять.

– Вы не можете «доверять» или не можете «использовать»?

Лейла подняла бровь. Он заметил, что она едва заметно качнулась – как будто хотела сказать «это одно и то же» и остановилась.