Эдуард Сероусов – Очевидный сигнал (страница 8)

Рин остановилась в люке и наблюдала. Он знал, что она здесь – она видела, как его плечи чуть сместились, микрокоррекция позы, реакция на присутствие, – но не обернулся. Закончил панель. Закрыл. Перешёл к следующей.

– Майор Рен, – сказала Рин.

Он обернулся. Молодой – моложе, чем она ожидала: лет тридцать пять, не больше. Лицо – ровное, симметричное, без выражения, как чистый лист. Глаза – тёмные, внимательные, с тем типом внимания, которое не имеет отношения к любопытству. Он не рассматривал её – он оценивал.

– Доктор Аскар. – Голос ровный, без акцента – или с акцентом настолько слабым, что он стал частью речи, а не помехой. – Прибытие зарегистрировано. Шлюзовой протокол – штатный.

– Что вы делаете?

– Проверка. Модуль три, секция четвёртая. Кабельные соединения, целостность изоляции, контактные группы.

– Вы проверяете каждую панель?

– Да.

– На станции пятьсот двенадцать панелей.

– Пятьсот семнадцать. – Он поправил без раздражения, как поправляют показания прибора. – Пять добавлены при расширении модуля четыре.

Рин помолчала. В тишине модуля слышалось гудение вентиляции – низкое, постоянное, на грани восприятия. Звук, который на Земле не заметишь, но здесь он был звуком жизни. Пока вентиляция гудит – воздух движется. Воздух движется – значит, CO₂ уходит к скрубберам, кислород возвращается, ты дышишь, ты жив. Этот гул – пульс станции.

– Вы ищете что-то конкретное? – спросила Рин.

Рен посмотрел на неё. Секунду. Две. Взгляд не изменился – та же ровная оценка, ни тепла, ни холода.

– Аномалии, – сказал он.

– Какого рода?

– Любого.

Он вернулся к панели. Рин постояла ещё минуту – точнее, повисела, держась за поручень, – и ушла. За спиной: щелчок замка панели, шорох перчаток по кабелям, тишина.

Безопасность, подумала она. Он ищет аномалии. На станции, которая работает пять лет без инцидентов. Что он ожидает найти?

Ответ был очевиден: то же, что она боялась найти.

Техники: Маркус Линд и Пратик Шарма.

Рин встретила их за ужином – если «ужином» можно назвать шесть человек, собравшихся в жилом модуле вокруг откидного стола, с пакетами разогретой еды, прикреплёнными к поверхности велкро. Тереза Колль – бортовой медик, маленькая, с короткой стрижкой и цепким взглядом хирурга – разогревала пакеты и раздавала, и в этом было что-то материнское, хотя ей не было и сорока.

Линд – швед, высокий, молчаливый, с руками, которые казались слишком большими для остального тела. Техник систем жизнеобеспечения. Рин пожала ему руку, и он улыбнулся – коротко, застенчиво – и ничего не сказал. Шарма – индиец, худой, быстрый, с нервной энергией человека, который всегда в движении. Техник энергетических систем. Он говорил много и быстро, заполняя молчание Линда, как вода заполняет трещины.

– Солнечные панели – в норме, – рассказывал Шарма, отрывая кусок лепёшки от пакета, и крошки разлетались в воздух, медленно вращаясь. – Реактор резервный – в горячем резерве. Аккумуляторы – на восьмидесяти двух процентах. Мы подготовили серверную к вашим расчётам, доктор Аскар. Мощности хватит, но тепловой нагрузки будет… ощутимо. Кондиционирование серверной работает на пределе.

– Пратик, – Волков оторвался от своего пакета с борщом (Рин видела кириллическую надпись и удивилась, что Роскосмос до сих пор поставляет борщ на станцию ESA), – дай человеку поесть. Она прилетела четыре часа назад.

– Ничего, – сказала Рин. – Мне нужно знать.

– Она прилетела четыре часа назад, – повторил Волков, обращаясь к потолку, – и ей нужно знать. Я двадцать лет летаю, и каждый раз одно и то же: учёные приезжают, не спят, не едят, через неделю падают в обморок, я их ловлю, медик их колет глюкозой. – Он повернулся к Рин. – Поешь. Поспи. Станция никуда не денется. К сожалению.

В его голосе не было раздражения – была забота, выраженная через ворчание, как забота всегда выражается у людей, которые провели слишком много времени в замкнутых пространствах с людьми, которых не выбирали. Рин съела свой пакет – куриный карри, на вкус как тёплый картон с перцем, – и попыталась расслабиться.

Не получилось. Тело плавало в невесомости, и каждый раз, когда она отпускала стол, её сносило к стене. Еда вела себя неправильно: жидкость из пакета выходила шариками, и нужно было ловить их ртом, как рыба. Воздух пах пластиком и разогретым карри и чужим потом – шестеро тел в пространстве, которое на Земле сочли бы маленьким для гостиной. Потолок был в метре от головы. Стены – на расстоянии вытянутой руки. И за этими стенами – ничего. Вакуум. Минус двести семьдесят по Цельсию. Полтора миллиона километров пустоты до ближайшей планеты.

– Волков, – сказала Рин. – Сколько вы здесь?

– Восемь месяцев. Третья ротация. – Он допил борщ и аккуратно свернул пакет. – Первый раз на L2 был в шестьдесят втором. Тогда нас было трое, и станция была вдвое меньше. Не было даже нормального туалета – ведро с крышкой и молитва.

– А теперь?

– Теперь ведро с вакуумной присоской и молитва. Прогресс.

Шарма засмеялся. Линд улыбнулся. Тереза Колль закатила глаза. Надя не отреагировала – она ела молча, глядя в планшет, одной рукой держа пакет, другой листая данные. Рен не ел – он сидел (сидел – значит, зафиксировал себя ремнями) у дальней стены, с кружкой чая, и наблюдал. За всеми. За каждым.

Рин поймала его взгляд. Он не отвёл. Ни тепла, ни враждебности – чистое наблюдение, как камера, как датчик. Она подумала: он уже проверил пятьсот семнадцать панелей. Что он ищет – и что нашёл?

– Майор Рен, – сказал Волков, и в его голосе появился оттенок, который Рин не сразу распознала. Не неприязнь – осторожность. Уважение, но настороженное. – Ты так и будешь сидеть в углу, как шпион из плохого фильма?

– Я не в углу, – сказал Рен. – Я у переборки.

– Фигура речи, майор. Это такая штука, когда слова означают не то, что… – Волков махнул рукой. – Неважно. Ты нашёл что-нибудь в своих панелях?

– Нет.

– Вот и хорошо. Значит, мы все в безопасности от злых инопланетян. – Волков подмигнул Рин. – Или от злых шпионов. Или от злых инопланетных шпионов. Тут уже не разберёшь.

Рен ничего не сказал. Отпил чай. Движение – минимальное, контролируемое, как всё, что он делал. Рин вспомнила его досье, которое читала в Брюсселе: выпускник Академии ВВС НОАК, подготовка в условиях микрогравитации, киберзащита, тактическое планирование. Две рекомендации от людей, чьи имена были засекречены. Графа «семейное положение» – пуста. Графа «хобби» – пуста. Человек без прилагательных.

Ужин закончился. Рин помогла Терезе убрать пакеты – на станции мусор не выбрасывали, а прессовали в контейнеры для последующей переработки, и каждый грамм отходов учитывался. Потом Волков показал ей каюту – нишу в стене, спальный мешок, пристёгнутый к панели, маленький светильник, вентиляционная решётка размером с книгу.

– Спокойной ночи, – сказал он. – Условной ночи. Мы приглушаем свет в двадцать два ноль-ноль по UTC. Подъём – в шесть. Восемь часов темноты. – Он помолчал. – Если не спится – не торчи у экрана. Глаза адаптируются к темноте, потом синий свет монитора разрушает мелатонин, и через три дня ты зомби. Поверь. Я видел.

Рин забралась в мешок. Застегнула молнию. Невесомость: мешок не давил, не грел, не создавал ощущения веса – тело просто плавало внутри ткани, и руки всплывали перед лицом, как чужие. Она прижала их к бокам и закрыла глаза.

Тишина. Не абсолютная – гул вентиляции, мерное бульканье в трубах рециркуляции (вода двигалась по замкнутому контуру, и этот звук напоминал пищеварение, и сравнение было неприятным, но точным), далёкое пощёлкивание реле в техническом модуле. Звуки станции – её пульс, её дыхание. Живая машина, внутри которой жили люди.

Рин лежала и не спала. За стенкой – каюта Нади, и слышно, как она ворочается, и шорох планшета о ткань мешка, и тихое бормотание – цифры? молитва? – не разобрать. За другой стенкой – Тереза, и тишина. Дальше – Волков, Линд, Шарма, Рен. Шесть человек. Семеро с ней. В пространстве, которое было меньше её женевской квартиры.

Один из них может быть врагом.

Рин открыла глаза. Темнота – не полная: аварийные индикаторы давали мутный зелёный свет, и в этом свете контуры каюты выглядели как внутренности механизма. Стены. Потолок. Кабели. Решётка вентиляции, через которую с тихим свистом входил воздух – отфильтрованный, стерильный, с привкусом пластика. Воздух, от которого зависела жизнь.

Не думай об этом. Спи.

Она закрыла глаза. Считала по-фарси. Дошла до ста. Начала снова.

Сон пришёл на третьей сотне – мутный, неглубокий, с обрывками женевского подвала и голубой спиралью на экране, и голосом Ибрагима, который говорил что-то, но слова расплывались, как капли воды в невесомости.

Калибровка телескопа началась на следующее утро – в шесть ноль-ноль по UTC, когда свет на станции вспыхнул без предупреждения и без перехода, как удар. Рин выбралась из мешка – руки затекли, левую ногу свело судорогой (в невесомости мышцы атрофируются быстрее, чем успеваешь это заметить), – и проплыла в рабочий модуль, не завтракая. Тереза перехватила её в коридоре, сунула в руки пакет с кашей и термос с чем-то горячим. Рин поблагодарила и забыла о еде через десять секунд.

Телескоп L2 – не одиночный инструмент, а массив из шестнадцати приёмников, расположенных на внешней обшивке станции кольцом. Каждый приёмник снимал CMB в своём частотном диапазоне – от 30 до 850 гигагерц, – и данные сходились в центральном процессоре, где складывались в единую карту. Разрешение – на порядок выше, чем у любого земного или орбитального инструмента. Здесь, в точке Лагранжа L2, в полутора миллионах километров от Земли, за тенью планеты, где солнечный ветер и электромагнитный шум были минимальны, – здесь CMB можно было слышать почти чисто.