Эдуард Сероусов – Очевидный сигнал (страница 7)
– Будет на вашем столе завтра утром.
Он встал и ушёл. Дверь закрылась. Рин осталась одна в комнате без окон, с раскладушкой и горой бумаг, и кондиционированным воздухом, и тишиной.
Она посмотрела на свои руки. Пальцы не дрожали. Впервые за две недели – не дрожали. Не потому что страх ушёл, а потому что уступил место чему-то другому. Решимости, может быть. Или злости. Или тому безымянному чувству, которое приходит, когда понимаешь: отступать некуда, и единственное направление – вперёд, в темноту, которую ты сама обнаружила и от которой теперь невозможно отвернуться.
Палимпсест. Текст под текстом. Послание под посланием. И где-то в этих слоях – ответ на вопрос, которого она ещё не знала.
Глава 3: Жестянка
Первый вдох на станции – и Рин чуть не вырвало.
Не от невесомости – к ней она привыкла за четырнадцать дней перелёта, хотя «привыкла» было неточным словом: скорее, тело перестало бунтовать открыто и перешло к партизанской войне, обозначая себя волнами тошноты в непредсказуемые моменты. Вырвало чуть не от запаха. Шлюзовая камера открылась, и воздух станции вошёл в лёгкие, как кулак, – тёплый, влажный, с привкусом нагретого пластика, рециркулированного пота и чего-то металлического, чему не было названия. Старый воздух. Воздух, который дышали до неё сотни раз, пропускали через фильтры, расщепляли на кислород и водород, собирали обратно. Воздух, в котором не осталось ничего первоначального – только функция.
Рин вцепилась в поручень шлюза и замерла. Секунда. Та самая секунда – расфокусированный взгляд, неподвижные руки, перезагрузка. Потом желудок смирился, лёгкие адаптировались, и она оттолкнулась от поручня и проплыла в приёмный модуль.
– Первый вдох – тошнит, второй – терпимо, третий – не замечаешь. К пятому – это просто воздух.
Голос шёл сверху – или снизу, или сбоку, в невесомости направления были условностью, и Рин потребовалось мгновение, чтобы перестроить восприятие. Мужчина плавал у противоположной стены, ногами к потолку, что в условиях микрогравитации означало только то, что он зацепился ступнями за ремни на панели. Широкоплечий, лет пятидесяти с лишним, стриженный коротко, с сеткой морщин вокруг глаз – морщинами человека, который двадцать лет щурился на приборные панели. Комбинезон – потёртый, синий, с нашивкой ESA на левом рукаве и кириллической фамилией на правом.
– Волков, – сказал он, протягивая руку. В невесомости рукопожатие требовало противоупора – он держался другой рукой за скобу, иначе их обоих закрутило бы. – Сергей. Пилот. Добро пожаловать в жестянку.
Его рукопожатие было сухим и жёстким, как сама станция. Рин ответила – и почувствовала, как её тело качнулось от реактивного импульса: ньютонова механика, третий закон, каждое действие порождает противодействие, и в невесомости это ощущается буквально. Волков придержал её за локоть – легко, профессионально, одним движением.
– Рин Аскар, – сказала она. – Научный руководитель.
Волков хмыкнул. Не грубо – скорее с тем выражением, которое бывает у ветеранов, когда к ним присылают нового начальника.
– Знаю. Читал досье. Читал статьи. – Он качнул головой в сторону коридора, и жест этот, простой на Земле, в невесомости выглядел иначе – его голова двигалась, а тело оставалось на месте, и на секунду показалось, что он состоит из несвязанных частей. – Пойдём. Покажу хозяйство.
Станция L2 «Лагранж» была построена в 2061 году, рассчитана на экипаж из четырёх человек, расширена до шести в 2064-м, и теперь должна была принять семерых. Семь тел, семь комплектов дыхания, семь порций воды и еды и отходов, в объёме, который архитекторы описывали как «эквивалент трёхкомнатной квартиры», а Волков – как «подводную лодку без перископа».
Рин плыла за ним по осевому коридору – трубе метр восемьдесят в диаметре, обшитой белым ламинатом, с кабелями и трубопроводами, проложенными под панелями и иногда вылезающими наружу, как вены на руке старика. Светодиодные полосы по обеим сторонам давали ровный свет без теней – и от этого света всё выглядело плоским, как на фотографии. Рин протянула руку и коснулась стены – прохладная, чуть липкая от микроскопического слоя конденсата, который система климата не успевала убирать.
– Модуль один – жилой, – Волков показывал на отсеки, отходящие от коридора, как ветви от ствола. – Шесть кают. Термин «каюта» используется условно – это мешок на стене и занавеска. Туалет – там. Учти: в невесомости туалет – это вакуумный шланг с присоской, и к этому не привыкаешь никогда, но делаешь вид, что привык, иначе сойдёшь с ума.
Рин видела. Каюты – ниши в стене, два на полтора метра, с закреплённым спальным мешком, маленьким экраном и контейнером для личных вещей. Личных вещей полагалось два килограмма. Рин привезла полтора: сменная одежда, планшет, зубная щётка, фотография мадар и падар в деревянной рамке. Рамка была лишним весом, но Рин не могла смотреть на родителей через экран – им нужна была физическая плоскость, текстура дерева под пальцами.
– Модуль два – рабочий, – Волков продолжал экскурсию, не оборачиваясь. Его тело двигалось по коридору с лёгкостью, которая давалась десятилетиями практики: лёгкий толчок от стены, плавный полёт, мягкое торможение рукой о следующую скобу. Рин двигалась следом, хуже – цеплялась за поручни, переоценивала толчки, её ноги уплывали вверх, когда она тормозила, и вестибулярный аппарат настаивал, что она падает, хотя падать было некуда. – Лаборатория. Серверная. Терминалы связи. Два рабочих места для тебя и криптоаналитика.
– Надя аль-Рашид? Она уже на борту?
– Прилетела три дня назад. Не выходит из серверной. Ест там, спит там, – Волков понизил голос до демонстративного шёпота, – разговаривает сама с собой на языке, который не является ни одним из известных мне. Подозреваю, математика.
Он остановился у люка и обернулся. Лицо – сложное, морщинистое, из тех лиц, которые не бывают нейтральными: даже в покое оно выражало что-то, и сейчас это «что-то» было смесью иронии и осторожности.
– Она нормальная? – спросила Рин.
– Нормальных здесь нет. Нормальные не летают на полтора миллиона километров ради математики. – Он толкнул люк. – Заходи.
Серверная станции L2 была раза в три меньше женевской, но оборудование – новее. Два телескопических терминала, настроенных на CMB-диапазон, центральный сервер, система обработки данных, способная выполнять фрактальную декомпозицию в реальном времени – Рин знала спецификации, она сама их утверждала, но увидеть оборудование вживую было другим опытом. Здесь будут собраны данные первой точки. Здесь начнётся расшифровка.
У дальнего терминала, свернувшись в невесомости как кошка в корзине, висела девушка. Маленькая, тёмные волосы собраны в хвост, который в невесомости стоял торчком, как кисть, и это придавало ей вид рассеянного учёного из карикатуры. Она не обернулась, когда они вошли. Пальцы летали по клавиатуре, и на экране бежали столбцы чисел, которые Рин не успевала прочитать.
– Надя, – сказал Волков. – Начальство приехало.
Девушка обернулась – резко, всем телом, и невесомость закрутила её на несколько градусов, прежде чем она поймала себя рукой о спинку кресла. Лицо: молодое, круглое, тёмные глаза за очками в тонкой оправе – очки в 2067 году были роскошью, значит, она не переносила контактные линзы или имплантаты. Взгляд – острый, расфокусированный, как у человека, которого выдернули из другой вселенной.
– Ты… да, доктор Аскар. – Надя аль-Рашид говорила быстро, неровно, слова спотыкались друг о друга. – Я смотрела ваш алгоритм. Четвёртую ветвь. Там есть… нет, подождите. – Она повернулась к экрану, потом обратно, и этот маятник – экран-лицо-экран – повторился трижды, прежде чем она зафиксировалась на Рин. – Информационная энтропия на четвёртом масштабе – вы считали её стандартным методом?
Рин мигнула. Они не были знакомы тридцати секунд, и Надя аль-Рашид уже была на четвёртом масштабе.
– По Шеннону, – сказала Рин. – С поправкой на…
– Нет, нет, Шеннон здесь не работает. – Надя мотнула головой, и хвост описал дугу. – Шеннон предполагает стационарный источник, а паттерн нестационарный по определению – каждый масштаб добавляет новые… Ладно. Потом. Добро пожаловать. – Она протянула руку. Рукопожатие было мягким, коротким, формальным – человек, который тратил тактильные ресурсы на клавиатуру и не имел остатка для людей.
– Спасибо, Надя. Мы поговорим о четвёртом масштабе – но сначала мне нужно…
– Калибровка, да. Семьдесят два часа. Я настроила предварительные параметры, но… – Она обернулась к экрану. – Там есть проблема с наведением. Гироскопы дают дрейф в 0.003 угловой секунды. На наших масштабах это…
– Критично, – закончила Рин.
– Да. – Надя посмотрела на неё, и в тёмных глазах за очками было что-то, что Рин узнала: возбуждение, тот специфический голод разума, который не утоляется едой и сном и который она видела в зеркале каждое утро последних двух месяцев. – Мы это исправим?
– Исправим.
Третий член экипажа, которого Рин увидела в первый день, не представился. Она нашла его в модуле три – техническом, – где он методично открывал панели обшивки, проверял кабельные соединения, закрывал панели и переходил к следующей. Каждое движение – точное, экономное, без единого лишнего жеста. Комбинезон – тёмно-серый, без нашивки ESA, с короткой надписью на мандарине на нагрудном кармане.