Эдуард Сероусов – Очевидный сигнал (страница 6)
Три гудка. Щелчок.
– Франсуаза? Это Мари. – Псевдоним. Франсуаза не знала настоящего имени, и Элис не знала её настоящего – это была договорённость, которая делала их обеих спокойнее. – У меня вопрос. Что происходило в штаб-квартире с десятого по двенадцатое?
Пауза. Дыхание в трубке – нервное, частое.
– Я не могу говорить об этом.
Элис выпрямилась.
– Франсуаза…
– Нет. – Голос тихий, торопливый. – Послушайте, я подписала… Нас всех заставили подписать. Всех, кто был в здании. Я даже не знаю, что они там делали, но нам сказали, что любой разговор… Я не могу.
– Хорошо, – сказала Элис мягко. – Хорошо. Я не прошу вас ничего рассказывать. Один вопрос. Да или нет. Были ли в здании люди, которых вы раньше не видели?
Тишина. Три секунды. Пять.
– Да. – Шёпот. – Много. И военные.
Щелчок. Гудки.
Элис положила телефон на стол. Посмотрела на блокнот. Взяла ручку и дописала одно слово, обведя его кружком: «Военные.»
Ей стало холодно. Не от температуры – квартира в Хакни была тёплой, батареи грели исправно. Холод был внутренний, профессиональный – тот, что приходил, когда расследование переставало быть гипотезой и становилось реальностью.
Проект «Палимпсест» формировался со скоростью, которая пугала Рин больше, чем сам паттерн.
За неделю: бюджет – согласован (цифра засекречена, но Рин видела ноль, и ещё ноль, и ещё, и перестала считать). Станция L2 «Лагранж» – передана в юрисдикцию проекта (станция существовала пять лет, обслуживала научные программы ESA, теперь – перепрофилирована). Лунная база «Южный полюс – Эйткен» – выделен сектор (китайская инфраструктура, переговоры были тяжёлыми, детали Рин не рассказывали). Юпитерианская миссия: корабль «Фудзи» – японско-европейский проект, изначально предназначенный для исследования Европы, – перенаправлен. Экипаж набирается.
Каждый день – совещания. Рин сидела во главе стола и слушала людей, которые знали больше неё о логистике, о политике, о финансах. Она подписывала документы, которые не полностью понимала, и принимала решения, последствия которых не могла просчитать. Это было похоже на управление кораблём, о котором ты знаешь только то, что он плывёт, – но не куда и не зачем.
На девятый день – звонок из Пекина. Голограммный конференц-зал, который Рин видела впервые: вокруг стола возникли фигуры в полный рост, полупрозрачные, с секундной задержкой движений, отчего казалось, что они находятся под водой. Генерал Лю – или маршал, или адмирал, Рин не различала китайские воинские звания – говорил через переводчика, хотя Рин слышала, что он понимает английский. Говорил медленно, взвешивая каждое слово, как ювелир – камни.
Суть: Китайское космическое командование обеспечивает лунную инфраструктуру и частичное финансирование юпитерианской миссии. Взамен – полный доступ к данным и офицер безопасности на каждой площадке проекта. Не просьба – условие. Безоговорочное.
Рин посмотрела на Марсо. Марсо чуть заметно кивнул. Рин поняла: это было согласовано заранее.
– Офицер безопасности на L2, – сказала она, – будет подчиняться мне или командованию?
Генерал Лю улыбнулся. Переводчик перевёл: «Офицер будет координировать вопросы безопасности в рамках проекта и поддерживать связь с командованием.» Рин мысленно перевела обратно: подчиняется Пекину, докладывает Пекину, выполняет приказы Пекина. Остальное – формальность.
Имя офицера: майор Рен Цзюньхао. Рин записала и не подумала о нём дважды. Тогда.
На одиннадцатый день – список экипажа станции L2. Рин смотрела на имена и должности и пыталась представить этих людей в замкнутом пространстве, в полутора миллионах километров от Земли, с задачей, от которой зависело будущее цивилизации, и не могла. Они были строчками на экране. Позывными. Функциями.
Сергей Волков – пилот, навигатор. Двадцать лет опыта. Три длительные экспедиции. Надя аль-Рашид – криптоаналитик. Двадцать шесть лет. Специализация: теория информации. Маркус Линд – техник систем жизнеобеспечения. Пратик Шарма – техник энергетических систем. Тереза Колль – бортовой медик и техник систем рециркуляции. И – Рен Цзюньхао. Безопасность.
Плюс она. Семеро в жестянке. На месяцы.
На двенадцатый день Рин попросила доступ к личному делу Ибрагима. Не потому что подозревала – потому что хотела понять. Четыре дня назад она отправила ему официальное приглашение присоединиться к проекту, через Марсо, через каналы, которые нельзя проигнорировать. Ибрагим ответил в тот же день. Одним словом.
«Нет.»
Не «нет, спасибо». Не «нет, я занят». Не «нет, но давайте обсудим». Одно слово, и Рин знала этого человека достаточно, чтобы понять: «нет» означало «нет». Без апелляции.
Но это было не всё.
Марсо пришёл к ней вечером двенадцатого дня – в маленькую комнату без окон, которую ей выделили как кабинет, с раскладушкой в углу и горой документов на столе. Он закрыл дверь. Сел напротив. Положил перед ней планшет с открытой страницей – медиановостной агрегатор, академический раздел. Рин прочитала заголовок:
Статья была короткой. Ибрагим дал интервью научному порталу
Рин читала, и слова ложились как пощёчины – не злые, а точные.
Рин перечитала дважды. Положила планшет на стол. Аккуратно, обеими руками, как вещь, которая может сломаться.
– Это ложь, – сказала она тихо.
Марсо молчал.
– Он знает, что метод работает. Он видел мои данные – я описала ему всё по телефону. Четыре верификации. Два набора данных. Он знает, что это не артефакт. Он… – Она замолчала. Горло сжалось.
– Рин, – сказал Марсо осторожно. – Это не научная критика.
– Я знаю, что это не научная критика.
– Это предупреждение. Он говорит миру: не ищите. Не смотрите туда.
Рин встала. Комната была тесной – четыре шага до стены, – и она прошла эти четыре шага, упёрлась лбом в прохладную штукатурку, вдохнула. Запах краски, запах кондиционированного воздуха, запах бумаги с соседнего стола. Нормальные запахи. Мир, в котором люди красят стены и включают кондиционеры и печатают документы.
Она думала о Кёльне, два года назад. О том, как он встал в третьем ряду.
Он пытался остановить её тогда. Не получилось. Теперь он пытался остановить мир.
– Камал, – прошептала она. Марсо не услышал – или сделал вид. – Что ты знаешь, чего я не знаю?
Его молчание по телефону. Его «нет» на приглашение. Его интервью. Три действия, одна логика: не приближаться. Не смотреть. Не трогать. Как знаки радиационной опасности на дверях реактора – не для того, чтобы обидеть, а чтобы спасти.
Но Рин не была человеком, который останавливается перед закрытыми дверями. Она была человеком, который разработал инструмент для чтения невидимого и прочитал невидимое. И теперь невидимое было на столе, в трёх экземплярах, под грифом, с подписями двадцати человек из шести стран. Остановить это было невозможно. Даже если Камал Ибрагим – с его авторитетом, с его Нобелевской номинацией, с его безупречной репутацией – будет кричать об этом с минаретов Стамбула.
Она повернулась к Марсо.
– Когда я лечу на L2?
– Через три недели. Шаттл из Куру.
– Кто из экипажа уже на станции?
– Волков и техники. Остальные прибудут с вами.
Рин кивнула. Подошла к столу, взяла планшет с интервью Ибрагима, перечитала ещё раз. Его слова – выверенные, аккуратные, ни одного лишнего – и между ними то, что он не сказал. То, что он не мог сказать, потому что знал: любое конкретное предупреждение подтвердит, что паттерн реален, а значит – ускорит то, что он пытался замедлить.
Он играл единственную карту, которая у него была: дискредитация метода. Если мир поверит, что фрактальная фильтрация – ошибка, то паттерн станет артефактом, и проект потеряет смысл, и никто не полетит к Юпитеру, и данные не будут собраны, и послание останется непрочитанным.
И Рин подумала – коротко, ясно, как вспышка, – что человек, способный на интеллектуальную диверсию такого уровня, способен и на другие виды диверсий. И что станция L2 – маленькая, тесная, в полутора миллионах километров от помощи – будет очень удобным местом, чтобы остановить проект навсегда.
Она отложила планшет.
– Я хочу видеть полное личное дело каждого члена экипажа. До вылета. Включая майора Рена.
Марсо посмотрел на неё с выражением, которое она не смогла прочитать. Потом кивнул.