Эдуард Сероусов – Незащищённая территория (страница 11)
Карпова смотрела на него.
– Какие именно нежелательные последствия ты имеешь в виду?
– Паника, – сказал он просто. – Или обратное: преждевременные выводы о безопасности и дружелюбии контакта. Оба сценария опасны.
– Протокол МАА предусматривает открытый канал для научных данных, – сказала Карпова. – Это не мой произвол. Это подписанный документ.
– Я понимаю. – Он сделал небольшую паузу. – Я не предлагаю нарушать протокол. Я спрашиваю: есть ли в протоколе механизм задержки для данных, требующих верификации?
– Нет.
Пауза.
– Тогда просто замечание, – сказал он ровно. – Для сведения.
– Принято. – Она взяла бумаги обратно. – Энгл. Ты сказал всё, что хотел?
– Да.
– Тогда в двадцать два часа – общий брифинг. Юн представит предварительный анализ. Завтра, шесть утра – Б-один идёт на пять бар.
– Понятно. Буду.
Он вышел.
В коридоре – пустом, тихом, гудящем вентиляцией – он остановился на секунду. Потом пошёл к своей каюте. Проверил таймер: восемьдесят четыре минуты до ответа с Земли. Ещё сорок один. Потом – ещё восемьдесят туда. Итого: ответ придёт приблизительно в 01:20 бортового времени.
Он лёг на койку и стал ждать. Это он умел.
Брифинг в двадцать два часа был коротким.
Юн стоял у экрана, который показывал совокупные данные первого дня. Карпова сидела напротив. Аиша – рядом с ней, с кружкой чего-то горячего, усталая, но в той усталости, которая бывает после хорошей работы, а не плохой. Нарышкин – с планшетом. Лу – у стены, привычно тихий.
Энгл сидел на своём обычном месте: в дальнем углу стола.
– Предварительный анализ, – сказал Юн. – Это рабочая версия, не выводы. Я прошу учитывать это при интерпретации.
– Понял, – сказал Нарышкин. Остальные молчали.
– Итого за первый день: зафиксированы три типа поведения. Первый – сопровождение. Структуры давления поддерживают симметричное расположение относительно батискафа при изменении курса. Я называю это сопровождением, хотя это моя интерпретация и не обязательно верная. Второй – фронтальное движение навстречу. Зафиксировано на Б-два. Организованный паттерн, скорость сближения постоянная. Третий – изменение параметров при контакте с батискафом: когда Омаро выровнялась на трёх барах, фронт замедлился. Не остановился – замедлился. Это может означать ответную реакцию. Или просто изменение динамики при уменьшении скорости объекта-аномалии.
– Это три типа поведения, – сказал Нарышкин. – Есть что-то похожее на коммуникацию?
– Пока не уверен, – сказал Юн. – Есть один паттерн, который повторяется. – Он переключил экран на другое отображение: временной ряд с выделенным фрагментом. – Вот это. Двенадцать секунд модуляции давления с периодической структурой. Повторяется четыре раза в данных Б-один и дважды в данных Б-два. Если это коммуникация – то это что-то вроде… обращения. Запроса. Но я могу полностью ошибаться в интерпретации. Тридцать процентов структуры этого паттерна я не понимаю совсем. Остальное – моя приблизительная реконструкция.
– Что именно ты реконструируешь? – спросила Аиша.
– Если я правильно читаю пространственную ось паттерна… – Юн помолчал. – Что-то вроде «идентифицируй природу процесса». Не «кто вы» – это слишком конкретно для того, что я вижу. Скорее – что это. Категория, а не идентификация. Но слово «природа» я выбрал сам – у них нет слов в нашем понимании. Есть взаимодействия. Я нахожу человеческий аналог для взаимодействия, которое вижу.
– Это может быть неверно.
– Это может быть неверно, – согласился Юн без колебаний. – Это моё лучшее приближение к тому, что я вижу. Цена ошибки – мы неправильно ответим или вообще не ответим. Я предпочитаю попытаться ответить правильно, чем не отвечать вовсе.
Карпова слушала. Энгл наблюдал за ней – она не смотрела ни на кого конкретно, смотрела в данные, и по лицу невозможно было сказать, что она думает. Это было профессиональное качество, которое он уважал.
– Что нужно для ответа? – спросила она.
– Акустика. – Юн вернулся к первому экрану. – Направленные звуковые импульсы в диапазоне, который они, по всей видимости, слышат – давление как звук, скорость распространения в плотной атмосфере. Нам нужна глубина пять бар. На трёх – слишком много фонового шума от верхних слоёв. На пяти – структура чище.
– Ресурсный расчёт.
– На пяти барах абляция в три раза выше, чем на трёх. Каждая минута на этой глубине – три минуты жизни корпуса. Если я прошу пятнадцать минут акустической трансляции – это сорок пять минут абляционного ресурса.
Карпова кивнула – один раз, медленно. Она уже считала.
– Один буй на сессию.
– Да. Буй два.
– Лу. Сколько буёв у нас сейчас?
– Десять, – сказал Лу. Он говорил так, будто сам немного болел за каждый из них. – Буй один у Аиши повреждён при горизонтальном сдвиге, дрейфует. Буй два, три, четыре – в штатном режиме. Пять, шесть – резервные позиции. Семь, восемь, девять, десять – в запасе.
– На пять бар – буй два, – сказала Карпова. – Завтра, шесть утра, Б-один. Юн со мной.
– А Б-два? – спросила Аиша.
– Б-два – параллельная позиция, верхний слой. Страховка и дополнительный мониторинг.
– Три бара для меня?
– Два с половиной, – сказала Карпова. – У тебя корпус потратил ресурс на горизонтальный сдвиг.
Аиша не стала спорить. Это, по наблюдениям Энгла, означало, что она согласна, но не хочет, чтобы это выглядело как лёгкое согласие.
– Нарышкин. Медицинский протокол для погружения на пять бар.
– Стандартный предпогружный осмотр, шесть утра. – Нарышкин сделал пометку. – И после подъёма – обязательно. На пяти барах декомпрессионный риск выше.
– Принято. Расходимся.
Брифинг занял двадцать четыре минуты. Энгл встал, кивнул Юну – тот кивнул в ответ, уже снова смотря в экран. Пошёл к каюте.
В 01:17 бортового времени планшет завибрировал.
Он лежал на койке – не спал, ждал. Встал. Открыл технический журнал, нашёл встроенный пакет. Ввёл ключ.
Сообщение было коротким.
Это было стандартом для таких сообщений: чем меньше слов, тем меньше интерпретаций. Он прочитал его дважды.
Маркус Энгл сидел с планшетом в руке и думал.
Не о том, правильно ли это. Это было не то, о чём он думал, – категория «правильно/неправильно» применительно к таким решениям была слишком простой, слишком человеческой в неудобном смысле слова. Он думал о механике. О конкретных шагах. О том, что «по усмотрению» означало на практике.
Он был хорошим специалистом. Это не было самолюбованием – это была профессиональная оценка. За двадцать лет работы в ситуациях, где неправильное решение имело необратимые последствия, он научился одной вещи: действие должно быть соразмерным ситуации. Не меньше – потому что недостаточное действие не решает задачу. Не больше – потому что избыточное действие создаёт новые задачи.
Что была его задача?
Монополия на данные первого контакта. Не уничтожение данных – это было бы избыточно и бессмысленно: данные уже шли на «Гюйгенс» в реальном времени, Лу Вэй их принимал и хранил. Монополия означала контроль над тем, что уйдёт с «Гюйгенса» на Землю. Задержку. Фильтрацию. Гарантию, что первичная расшифровка попадёт в руки людей, которые смогут с ней работать, а не в открытый доступ.
Это было разумно.
Мир не был готов к информации о нечеловеческом разуме в открытом доступе. Это не было высокомерием – это была статистика. История предоставляла достаточно примеров того, что происходит, когда цивилизация получает информацию, для которой у неё нет контекста. Паника. Консолидация власти вокруг тех, кто обещает объяснение. Войны за ресурсы, которые воображаемо открывает новое знание. Он не хотел этого. Консорциум не хотел этого. Монополия была не жадностью – монополия была управляемым переходом. Стабилизацией.
Он верил в это.
Не потому что ему так сказали. Потому что он сам анализировал сценарии и сам пришёл к тому же выводу, к которому пришёл Консорциум.
Но «по усмотрению» было сейчас. До завершения первичной расшифровки. Это было – дни. Может быть, три. Может быть, пять. Юн работал быстро.
Энгл посмотрел на следующую строку сообщения. Перечитал. Убрал планшет.
Встал. Подошёл к переборке, которая была напротив его койки. Ровная, серо-белая, без единого шва. Хорошая переборка.
За ней была атмосфера Сатурна. Он не видел её – каюта без иллюминатора, его условие. Но он знал, что она там. Сотни километров газа, которые думали. Может быть, думали. Вероятно, думали – если Юн был прав. Если его приближения соответствовали чему-то реальному. Если паттерн давления действительно несли смысл, а не только структуру.