Эдуард Сероусов – Некролог (страница 5)
– Готова? – спросил Ланге.
– Готова, – ответила Яэль. – Семь минут максимум. Если через семь минут я не сняла шлем сама – снимите за меня.
– Понял.
Она надела шлем. Контакты прилегли, система активировалась – Адити увидела это на нейрограмме: базовая активность выровнялась, потом начала меняться. Медленно, как меняется свет на рассвете – не скачком, а постепенно, так что сложно уловить момент, когда стало иначе.
Никто не говорил. Адити смотрела на нейрограмму. Яэль стояла прямо, руки вдоль тела, глаза под закрытыми веками неподвижны. Кристалл светился – едва, почти не видно, – внутренним светом, который трудно было назвать светом: скорее, изменением прозрачности, как если бы что-то за поверхностью стало ближе к этой поверхности.
На второй минуте нейрограмма изменилась заметно. Паттерны, которые Адити видела в архивных записях – стандартная активность сенсорных зон в состоянии покоя, – сдвинулись, и то, что пришло им на смену, было не патологическим, не похожим на перегрузку, просто другим. Врач посмотрел на неё. Адити посмотрела на Ланге. Ланге смотрел на экран.
На четвёртой минуте один из инженеров тихо сказал:
– Смотрите на окципитальную зону.
Все посмотрели. Адити не сразу поняла, что именно видит: зрительная кора активировалась, – но это была активация, не похожая на то, что бывает при визуальном восприятии. Не паттерн «я смотрю на что-то». Что-то другое. Что-то, для чего у неё не было имени.
На шестой минуте Яэль пошевелила пальцами. Один раз, едва заметно. Врач напрягся. Адити подняла руку: нет. Это не судорога – это просто движение. Нейрограмма оставалась в пределах.
На седьмой минуте Яэль сняла шлем.
Медленно – очень медленно, как снимают что-то, что не хочется тревожить. Обеими руками, аккуратно, приподняла над головой и поставила на стол, не оборачиваясь. Потом нашла взглядом стул, сделала к нему два шага и села.
Лицо у неё было белым.
Не испуганным – просто белым. Как у человека, из которого неожиданно ушло что-то, что давало цвет.
Адити сделала шаг к ней. Яэль подняла руку – не отстраняясь, просто: нет. Не сейчас. Подожди.
Адити остановилась.
Врач смотрел на нейрограмму, которая теперь возвращалась к стандартным паттернам – медленно, как возвращается воздух в лёгкие после долгой задержки дыхания. Ланге стоял у стены и не двигался. Один из инженеров тихо сохранял данные. Кристалл перестал светиться – если он вообще светился, если это не было особенностью освещения в комнате, которую Адити теперь не могла проверить.
Никто не говорил.
Это занимало долго.
Адити не смотрела на часы – она была уверена, что смотреть на часы будет неправильно. Она стояла там, где остановилась, и ждала. Снаружи был ветер – постоянный, тибетский, равнодушный ко всему, что происходило внутри этих стен.
В какой-то момент Ланге тихо кивнул остальным, и они начали уходить – по одному, бесшумно, без слов. Врач задержался дольше других, потом тоже вышел. Остались только Адити и Яэль.
Адити не уходила. Она не была уверена, почему – рационального объяснения не было, – просто уходить казалось неправильным. Она взяла стул и села неподалёку, не слишком близко, в той точке, где присутствие не становится давлением.
Прошло ещё время.
Потом Яэль сказала:
– Мне нужно сначала понять, было ли это моё или чужое.
Голос был ровным. Не дрожал. Просто ровным – как бывает, когда человек очень тщательно управляет тем, как звучит его голос.
– Мне кажется, что я не могу разделить. – Пауза. – Это проблема.
Адити не ответила. Яэль не смотрела на неё. Кристалл стоял в своём контейнере – тёмный, гладкий, молчаливый, не давший ни одного ответа, но поставивший ровно один вопрос, который теперь стоял в этой комнате вместе с ними.
Глава 3. Первая память
Яэль молчала до следующего утра, как и сказала. Адити не уходила из лаборатории – взяла ноутбук, села за дальний стол, сделала вид, что работает. Это был неудобный способ провести ночь: жёсткий стул, синий свет мониторов, запах пластика и фильтрованного воздуха. Но уходить казалось неверным. Она не могла объяснить это рационально и не пыталась.
В начале второго ночи Яэль встала со стула, прошла к умывальнику в углу, долго держала руки под холодной водой. Адити слышала звук воды и смотрела в экран, не читая то, что там было.
– Вы не уснули, – сказала Яэль. Не вопрос – наблюдение.
– Нет.
– Это было лишним.
– Возможно.
Яэль вернулась к столу, взяла стакан, которого там раньше не было – она принесла его от умывальника, – и села не на прежний стул, а ближе к Адити, на расстоянии, при котором разговор был возможен, но не обязателен.
– Я попробую описать, – сказала она. – Без гарантий точности. У меня нет категорий для части того, что там было.
– Я слушаю.
– Первые секунды – дезориентация. Не паника, просто: что-то изменилось в том, где я нахожусь. Не физически. Моя проприоцепция – ощущение положения тела – стала… неточной. Как будто контуры немного сдвинулись. – Пауза. – Потом пришло что-то. Не образ. Не звук. Что-то, для чего у меня нет слова, – и это было не пустое место, там было содержание. Богатое содержание. Только я не знаю, где граница между тем, что пришло снаружи, и тем, что мой мозг добавил от себя, потому что не мог воспринять иначе.
– Вы не можете разделить.
– Нет. – Яэль посмотрела в стакан. – Это проблема с методологической точки зрения. И интересная проблема – с нейробиологической. Но это именно проблема, а не ответ.
Адити думала об этом несколько секунд.
– Тогда нужно больше субъектов, – сказала она.
– Нужно. – Яэль поставила стакан. – Но сначала нужно понять, что именно сравнивать. Для этого нужна расшифровка хотя бы первого уровня. Для расшифровки – субъект, у которого достаточно нейробиологического самознания, чтобы отследить, что происходит внутри, пока это происходит. – Короткая пауза. – У вас такое самознание есть?
Адити подумала об этом честно. Она работала с нелинейными структурами двенадцать лет, из них семь – с системами, которые не имели очевидного кода; она научилась отслеживать собственные процессы интерпретации с той точностью, которая была возможна без специального инструментария. Это было не то, что нейробиолог называл бы самонаблюдением. Но это было нечто.
– Достаточно, чтобы попробовать, – ответила она.
Яэль кивнула. Это было не согласием – это было фиксацией решения, которое обе уже приняли, просто не называли вслух.
– Завтра, – сказала Яэль. – Нет. – Она посмотрела на часы. – Сегодня. Через восемь часов.
Адити спала три часа, проснулась без будильника, выпила кофе, который уже успел приготовить кто-то из ранних – на станции рано не вставших почти не было, потому что большинство просто не успевало лечь, – и вернулась в лабораторию. Яэль была там уже. Она проверяла шлем, меняла что-то в настройках, и когда Адити вошла, обернулась и произнесла без предисловия:
– Параметры я скорректировала. Первый сеанс – пятнадцать минут максимум. Нейрограмма в реальном времени. Если я вижу что-то, что мне не нравится – прерываем немедленно.
– Хорошо.
– Вы должны стараться не интерпретировать. – Яэль говорила, не отрываясь от оборудования. – Это самое сложное. Мозг интерпретирует автоматически – это то, для чего он существует. Но интерпретация исказит данные. Старайтесь воспринимать, не называя. Это возможно, только если вы поймаете себя на том, что уже начали называть, и остановитесь.
– Я понимаю.
– Я знаю, что вы понимаете. Я говорю, потому что понимание и выполнение – разные вещи.
Это было справедливо. Адити не возражала.
Ланге был в лаборатории – он пришёл без вызова, просто появился в дверях и встал там, у стены, не мешая. Двое инженеров настроили запись. Врач – тот же, что и вчера, – занял своё место у монитора.
Яэль помогла Адити надеть шлем. Контакты были холодными – металл при температуре помещения, ничего, что требовало бы привыкания, – но прилегали плотно, ближе к коже, чем казалось снаружи. Небольшое давление у висков. Лёгкий запах металла и нагретой электроники.
– Готова? – спросила Яэль.
– Да.
– Помните: не называть.
Потом щёлкнуло что-то в системе – тихо, – и кристалл в контейнере изменился. Адити не видела этого: её глаза были закрыты по инструкции. Но она почувствовала изменение – не физически, а в том пространстве, которое обычно называют «ощущением», когда не могут назвать точнее.
А потом началось то, для чего у неё не было слова.
Ты открываешь глаза – но это не твои глаза.
Нет паники. Только это знание – спокойное, как знание о том, что сейчас идёт дождь: факт, доступный непосредственно, без рассуждений. Ты смотришь, и то, что ты видишь, – не то, что перед тобой. Не потому что видишь что-то другое. Просто орган зрения, которым ты смотришь, не тот, каким смотришь обычно. Разрешение другое. Углы – другие. Что-то в периферии, чего обычно не замечаешь, теперь есть, и это не страшно, просто – другое.