Эдуард Сероусов – Некролог (страница 4)

Яэль выслушала краткую вводную от Ланге, кивнула, попросила кофе и посмотрела на Адити.

– Вы ксенолингвист?

– Да.

– Работали с чем-нибудь помимо земного?

– Нет. Но я работала с нелинейными коммуникативными системами – дельфиньи протоколы, нейросетевые языковые структуры. Это не ответ на ваш вопрос, но это честный ответ.

Яэль посмотрела на неё чуть дольше, чем требовалось для стандартной первой оценки. Потом налила кофе.

– Хорошо.

Они провели остаток дня за данными в одной комнате, почти не разговаривая, и Адити заметила несколько вещей: Яэль работала быстро и без лишних движений, делала пометки не в цифровом виде, а в блокноте – старомодно, ручкой, – и дважды посмотрела на нейрограммы активации кристалла с выражением, которое Адити не сразу распознала. Не любопытством. Чем-то более целенаправленным.

Их первый настоящий разговор произошёл на следующий день, в столовой, в семь утра, когда большинство ещё спало.

– Лингвистические методы не сработают, – сказала Яэль, не отрываясь от блокнота.

– Я это знаю, – ответила Адити. – Вопрос в том, что сработает.

– Вы смотрели на нейрограммы активации?

– Смотрела. Паттерны сложные, но я не нейробиолог. Мне не хватает контекста для интерпретации.

– Контекст такой: это не символьная система. – Яэль наконец подняла взгляд. – Там нет дискретных единиц, которые можно было бы сопоставить со значениями. Лингвистика работает с символами – фонемами, морфемами, словами. Здесь нет символов.

– Тогда что там?

– Судя по паттернам активации – паттерны. Не символы. Непрерывные структуры, аналогичные нейронным записям. – Пауза. – Если я права, то кристалл хранит не язык. Он хранит опыт.

Адити положила стакан на стол.

– Прямую запись нейронных паттернов?

– Что-то в этом роде. На квантовом уровне, судя по плотности. Синестетически перекодированное – это значит, что визуальные воспоминания там записаны не как изображения, а как активационные паттерны, охватывающие сразу несколько сенсорных каналов. Запах кодируется через тактильный канал, тактильные ощущения – через звуковой, и так далее. – Яэль снова посмотрела в блокнот. – Это не язык, который нужно расшифровывать. Это – если я права – память, которую нужно воспринимать.

– Тогда стандартный ИИ её не расшифрует.

– Нет. ИИ найдёт паттерны. Он очень хорошо находит паттерны. Он найдёт их и сообщит вам, что они значат, и это будет не менее убедительно выглядеть, чем правда. Только это будет не правда.

Адити подумала об этом. Она уже знала, что Ланге запустил четыре ИИ-системы параллельно с первого же дня, – это было стандартной процедурой, частью протокола. Системы работали круглосуточно и возвращали результаты, которые выглядели осмысленными. Адити потратила вчерашний вечер на то, чтобы разобраться, почему эти результаты её беспокоят, и теперь поняла: Яэль сформулировала именно это. ИИ находил паттерны, потому что кристалл действительно был структурирован, – только паттерны не были теми паттернами. Это была разница между тем, чтобы прочитать музыку с листа, и тем, чтобы услышать её.

– Значит, нужен мозг, – сказала Адити.

– Нужен субъект. – Яэль закрыла блокнот. – Это принципиальное различие. Кристалл не передаёт информацию в обычном смысле. Он создаёт условия, при которых информация возникает в воспринимающей системе. Это похоже на синестезию – один сенсорный канал активирует другой не потому что они связаны технически, а потому что так устроена принимающая система. Кристалл не расшифровывается. Он воспринимается. И для этого нужен мозг.

– Конкретный мозг?

– Любой достаточно сложный. – Яэль взяла стакан. – С интерфейсом.

Яэль разработала прототип шлема за шесть дней. Адити не была уверена, что шесть дней – это быстро или медленно для такого устройства, но когда Яэль объяснила, что она именно делает, стало понятно, почему именно шесть: это была не разработка с нуля, а адаптация существующей нейроинтерфейсной технологии. Медицинские устройства для считывания ЭЭГ с ограниченным обратным сигналом существовали и применялись в клинической практике, – Яэль сдвигала параметры в область, которая для клинической практики никогда не предназначалась.

– Разница в том, что стандартный нейроинтерфейс считывает активность, – объяснила она на третий день, не отрываясь от монтажной платы, которую держала в руках. – Мне нужно устройство, которое принимает входящий сигнал от кристалла и транслирует его в нейронную активность, минуя обычные сенсорные каналы. Это принципиально другое направление.

– Насколько это безопасно?

Яэль на секунду перестала работать. Не от неожиданности вопроса – от того, что явно уже думала об этом.

– Мы не знаем, что там хранится, – сказала она. – Это главная проблема. Нейронный паттерн чужой цивилизации – мы не знаем, как мозг на него отреагирует. Теоретически: либо ничего, потому что структура слишком чужеродна, либо частичное восприятие, либо – в самом нежелательном варианте – перегрузка. Каждый из этих вариантов я обдумала.

– И?

– И первый сеанс буду проводить я. – Она снова взялась за плату. – Я знаю свою нейрограмму. Я буду знать, что ищу.

Адити хотела возразить и не нашла, чем именно. Аргументы против были очевидными: Яэль была единственным специалистом по нейроинтерфейсам, её нельзя было подвергать риску. Но аргументы против применимы к любому члену группы, и Яэль это знала, и именно поэтому уже приняла решение и не спрашивала разрешения.

– Вы скажете мне, что почувствуете?

– Если смогу. – Короткая пауза. – Если будет что сказать.

Ланге звонил в Женеву каждые три дня. Адити не присутствовала на этих звонках – они были закрытыми, для директоров и советников, – но видела его после. Он возвращался из комнаты связи с тем выражением лица, которое бывает у людей, когда они знают, что хорошей новости нет, и не ждут её, но говорят именно это снова и снова, потому что их просят.

На четырнадцатый день она спросила его прямо: что происходит в Женеве?

– Первая закрытая сессия КосмосСовета, – ответил он. – Восемнадцать делегаций. Они хотят знать, что мы нашли. Пока я им отвечаю: «Работаем».

– Это правда.

– Это часть правды. Остальная часть – что мы пока не понимаем, как работать с тем, что нашли. Эту часть я им не сообщаю.

– Утечки неизбежны.

Ланге посмотрел на неё – не как на человека, сказавшего что-то неожиданное, а как на человека, сказавшего вслух то, о чём он думал каждую ночь.

– Да, – сказал он. – Я знаю.

– И?

– И поэтому нам нужны результаты раньше, чем произойдёт утечка. Потому что если утечка произойдёт раньше результатов – мир узнает, что мы нашли, но не узнает, что именно. – Он подобрал слова. – Это хуже, чем не знать вообще.

Адити не стала уточнять, что, строго говоря, мир и сейчас ничего не знает о том, что именно нашли. Потому что это было бы жестоко, а жестокость была здесь бесполезна.

На двадцать первый день Яэль сказала, что шлем готов. Не то чтобы торжественно – она произнесла это в том же тоне, каким говорила о технических деталях: ровно, коротко, переходя сразу к следующему пункту.

– Первый сеанс – сегодня вечером, – добавила она. – Семь человек в лаборатории, не больше. Нейрограмма в реальном времени на всех экранах. Если показатели выйдут за референсные значения – немедленное прекращение.

– Кто устанавливает эти значения? – спросил кто-то.

– Я. – Яэль не обернулась. – Потому что моя нейрограмма.

Ланге молчал несколько секунд. Потом кивнул.

Адити провела остаток дня за нейрограммами из архива Яэль – та дала ей доступ без просьбы, просто отправила ссылку с коротким сообщением: «Вам нужно знать, что нормально». Адити изучала паттерны часа три, понимая примерно половину из того, что видела, и записывая вопросы к остальной половине. Потом закрыла ноутбук и посмотрела в иллюминатор.

Снаружи был ветер. На Тибетском плато в апреле ветер был всегда – постоянный, иногда свирепый, иногда просто фоновый, как дыхание. Адити привыкла к нему за три недели, но иногда он напоминал о себе неожиданно – порывом, который встряхивал стёкла, или тонким звуком в вентиляционных трубах, похожим на слово, произнесённое на незнакомом языке.

Она подумала о том, что хранится в кристалле. О том, что это – если Яэль права – не просто данные. Это чья-то память. Чей-то опыт, закодированный в квантовых паттернах и переживший два с половиной миллиона лет, потому что кто-то хотел, чтобы он пережил. Она думала об этом не как о красивой идее, а как о задаче: как воспринимать чужой опыт? Что происходит, когда нейронная система – человеческая, со всем её эволюционным контекстом, со всеми её категориями и ограничениями – сталкивается с паттерном, который создан совершенно другой нейронной системой?

Это был хороший вопрос. Она не знала ответа. Именно поэтому он был хорошим.

В восемь вечера лаборатория была готова. Семь человек – Адити, Ланге, двое инженеров от технической группы, химик-аналитик из французской части команды и врач, которого Ланге попросил присутствовать на всякий случай, – стояли или сидели вдоль периметра, не мешая центральной зоне. Кристалл находился в своём контейнере с прозрачной крышкой. Нейрограмма была выведена на три монитора. Яэль стояла перед шлемом, который лежал на отдельном столе, и проверяла контакты.

Её движения были точными и без лишнего. Адити смотрела на её руки и думала: это человек, который много работает с тем, что случается с мозгом. Нейробиолог. Человек, знающий, как легко это меняется и как мало нужно, чтобы изменилось то, что ты считаешь собой.