Эдуард Сероусов – Некролог (страница 6)

Ты не знаешь, где твои руки.

Попытка найти их – привычная, автоматическая – даёт результат, только результат не тот. Что-то есть, что-то, что можно было бы назвать руками, только оно расположено иначе. Контуры другие. Не неправильные – просто другие, как бывает другим шрифт, которым набрано знакомое слово: содержание то же, форма иная.

Ты останавливаешься.

Не называть.

Хорошо. Тогда – не называть. Тогда просто – быть в том, что есть, и позволить ему быть.

И оно разворачивается.

Запах первый – и он незнакомый, но незнакомость не отталкивает. Это запах чего-то нагретого, что-то с растительной основой, что-то зернистое, что разогревается в жидкости, и в этом нагревании выделяется тепло и что-то более тонкое – не сладкое, не горькое, что-то между, что-то, для чего у тебя нет слова в той части тебя, которая сейчас здесь.

Ты – в помещении. Это помещение небольшое и тёплое. Источник тепла – где-то внизу и справа, что-то, что горит, – ты знаешь это не потому что видишь пламя, а потому что знаешь: так пахнет горение вещества, которое здесь используют для тепла и приготовления. Это знание не твоё – оно пришло с тем, во что ты вошла, – но оно сейчас в тебе, и оно правильное, как бывает правильным что-то, понятое не умом, а телом.

Руки – не твои руки – движутся. Они делают что-то с тем зернистым, что нагревается в жидкости. Движение привычное, многократно повторённое, встроенное в мышечную память так глубоко, что оно происходит без внимания, – и это освобождает внимание для другого.

За стеной играют дети.

Ты слышишь их не через слух в обычном смысле – их голоса приходят через несколько каналов одновременно, и это не сбивает с толку, потому что здесь так работает восприятие. Звук, который они издают, ритмичный – повторяющийся элемент, один и тот же короткий паттерн, потом другой, потом снова первый. Это не язык и не музыка, но что-то между – что-то, что бывает, когда дети учатся считать, или называть, или делать что-то ещё, что делается ритмом, потому что ритм помогает запомнить.

Ты не знаешь, что они считают. Ты не знаешь, что значит то, что они говорят. Но ты знаешь, что они дети – это знание тоже не твоё, оно пришло с памятью, – и что они здоровы, и что за стеной им хорошо, и что это имеет значение для того, чьи руки сейчас мешают зернистое в жидкости.

Мысль – тоже не твоя – возникает горизонтально, не вертикально, как мысли возникают у тебя: она не приходит сверху вниз, как слова в предложении, а расстилается сразу, как запах, как панорама. Её содержание – нечто рабочее, нечто, что нужно сделать завтра, небольшое и конкретное, и это нечто вызывает лёгкое раздражение – не злость, только ту тихую усталость, которая бывает от дел, необходимых, но не интересных. Завтра нужно будет это сделать.

Дети за стеной продолжают свой ритм.

Нагретое зернистое в жидкости меняет запах – стало чуть острее, значит, готово. Руки это знают до того, как ты успеваешь это сформулировать. Движение – убрать с огня, поставить в сторону – происходит раньше решения, потому что решение давно встроено в движение.

Это скучно.

И ты думаешь это – или не думаешь, а просто знаешь, стоя в этом восприятии, – думаешь это и понимаешь, что это неправильное слово. Скучно – это пренебрежительно, и пренебрежение здесь неуместно. Это не скука. Это обыкновенность. Обыкновенность в её самом точном смысле: то, что составляет ткань существования, – дети за стеной, зернистое, готовящееся на огне, завтрашнее мелкое дело, тепло помещения. Это всё то, что бывает в обычный день – в любой из дней, которых было много и будет ещё много, в тех культурах, где это возможно, где есть достаточно дней впереди, чтобы не считать их.

Невыносимо прекрасно своей обыкновенностью.

Это формулируешь ты – своими словами, своей категорией, – потому что то, что здесь, не формулирует это так. Там нет дистанции. Там нет взгляда снаружи, который мог бы заметить красоту. Там – просто обыкновенный день. Красота – это то, что ты принесла с собой, то, что ты видишь, потому что знаешь: этот день давно закончился. Закончился так давно, что слово «давно» становится бессмысленным – три миллиона лет, и «давно» – это как называть расстояние до горизонта «далеко».

Дети за стеной что-то меняют в своём ритме – новый паттерн, чуть сложнее. Смеются. Один из них смеётся иначе, короче, – это старший, ты знаешь и это, – и потом снова ритм.

Ты хочешь остаться здесь.

Это ты замечаешь – и это ошибка, но мягкая ошибка, не опасная. Просто ты заметила, что хочешь, – значит, ты снова снаружи, снова смотришь вместо того чтобы быть. Убираешь это желание – не подавляешь, просто – откладываешь в сторону, как откладывают вещь, к которой вернутся позже.

Фрагмент уходит.

Не резко – плавно, как уходит запах, когда его источник убирают: сначала всё ещё есть, потом есть меньше, потом есть только след, который ты уже не уверена – помнишь ты или воображаешь.

И приходит другое.

Это другой.

Ты знаешь это сразу, потому что иначе – пространство. Другое время, другое место, другой человек. Восприятие другое – чуть шире, чуть медленнее, как разница между двумя способами читать один и тот же текст: один – быстро, хватая целыми блоками, другой – медленно, ощущая каждое слово.

Это утро. Ты – снаружи, на воздухе. Воздух другой – суше, теплее, с привкусом пыли и ещё чего-то металлического, что бывает в городах, где много конструкций. Вокруг конструкции – ты видишь это краем зрения, не фокусируясь: высокое, вертикальное, блестит при освещении, которое сейчас боковое, утреннее.

Этот человек идёт. Движение привычное, дорога знакомая – ноги знают её без участия внимания, и внимание поэтому – не на дороге.

Оно на чём-то, что нельзя увидеть.

Ты замечаешь это как ощущение, а не как мысль: что-то постоянное, что-то, что всегда здесь, что-то, что этот человек носит с собой уже достаточно давно, чтобы перестать это замечать, – только ты замечаешь, потому что ты пришла извне и для тебя это новое. Это – ожидание.

Не тревожное. Ожидание без беспокойства – что редко, потому что у людей ожидание почти всегда с примесью тревоги: а вдруг не придёт, а вдруг не так, как хотелось. Здесь – нет. Здесь ожидание чистое, уверенное, как ожидание рассвета: ты знаешь, что он придёт, и поэтому просто – ждёшь, без сомнений.

Первый ответ был.

Это знание – не слова, но ты переводишь его в слова, потому что иначе не можешь держать его в голове, – первый ответ был, и он был прекрасен. Это не твоя оценка: прекрасен – это то, что ты получаешь из памяти, из того, что осталось после, из того, как изменилось всё, что было потом. Прекрасен – это самое близкое слово, хотя оно неточное, потому что то, что случилось, когда пришёл первый ответ, было не похоже на то, что люди называют прекрасным. Это было более похоже на… Ты останавливаешься.

Не называть.

Хорошо. Тогда – просто быть в том, что есть. В этом человеке, который идёт по знакомой дороге в утреннем боковом свете и несёт в себе ожидание как часть себя – как несут в себе привычку или убеждение, не замечая больше, не выбирая, просто – это теперь часть того, как устроено изнутри.

Весь мир знает, что первый ответ был.

Это тоже приходит горизонтально – не мысль, а климат. Как в мире, где все знают, что произошло что-то, что изменило всё, и это знание стало частью воздуха, которым дышат. Никто не говорит об этом – не потому что запрещено, а потому что это как говорить о воздухе. Вот воздух. Вот ответ, который пришёл сорок лет назад и которого никто из тех, кто сейчас живёт, не слышал лично, но который изменил то, как строят города и как говорят с детьми и как смотрят на небо по вечерам.

Этот человек – инженер. Ты знаешь это из памяти, из того, что он думает, когда думает о работе: технически, с удовольствием от точности, с профессиональным раздражением от неточности. Он идёт на работу. Его работа – что-то, связанное с направленностью, с углами, с тем, как сигнал распространяется в пространстве и как сделать так, чтобы он дошёл туда, куда нужно. Это его вклад в то, что называется «следующим» – в следующий сигнал, который будет отправлен. Который придёт куда нужно – или не придёт, если его плохо направить.

Он думает об этом без пафоса. Просто – работа. Важная работа, работа, которая важнее большинства работ, которые когда-либо делали, – но он привык к этой важности так, как привыкают к тому, что живёшь в исторически значимом месте: сначала осознаёшь, потом забываешь осознавать, потом просто – живёшь.

Дорога загибается.

Инженер думает о женщине. Не романтически, не так – он думает о разговоре, который был несколько дней назад. Женщина сказала: «Первый был случайностью. Второй – не будет таким же». Он тогда не согласился. Он до сих пор не согласен. Первый не был случайностью – первый был знакомством, таким, каким бывает первый обмен словами с кем-то, кто окажется важным. И потому второй – разговором. Не повторением. Чем-то новым, более близким.

Ты думаешь: а третий?

Но этот человек о третьем не думает. До третьего ещё далеко – много лет, больше, чем он проживёт. Он думает о втором. Только о втором. Ожидание, которое он несёт, – ожидание второго.

Ты остаёшься в этом дольше, чем следовало бы.

Потом фрагмент уходит.