Эдуард Сероусов – Мнемон (страница 15)

Координаты того, от чего они не успели убежать.

Она сохранила файл. Выключила экраны. Положила руки на стол – ладонями вниз, пальцы к поверхности, – и почувствовала ламинат: гладкий, прохладный, реальный. Подняла правую руку и коснулась собственного лица. Щека. Скула. Линия челюсти. Кожа – тёплая, чуть шершавая без крема, с той текстурой, которая принадлежала только ей. Она делала это всё чаще – после каждой «вспышки», после каждого часа работы с чужим сигналом. Тактильная проверка: я – это я. Моё лицо – моё. Мои пальцы на моей щеке. Не чужие. Не Мнемона.

Телефон завибрировал. Варгас.

Он ждал в кафе напротив медцентра – не в мотеле, не на конспиративной квартире, а в обычном кафе с пластиковыми стульями и запахом пережаренного кофе. Варгас сидел у окна, ноутбук закрыт, руки на столе. Рядом с ним – мужчина, которого Рита видела впервые: лет пятидесяти, крупный, с обветренным лицом и короткой стрижкой, в клетчатой рубашке, похожий на фермера из Оклахомы. Он не был фермером.

– Доктор Чен, – сказал Варгас. – Это Рид. Наш человек в космопорте Бока-Чика. Он обеспечит ваш проход на рейс.

Рита села. Посмотрела на Рида. Рид кивнул – молча, без улыбки. Человек, который существовал для одной функции.

– Я нашла координаты, – сказала Рита.

Варгас не шевельнулся. Рид – тоже. Тишина за столом, фоновый шум кафе – посуда, разговоры, музыка из динамика, – и в этом шуме слово «координаты» прозвучало негромко, обыденно, как название блюда.

– Координаты, – повторил Варгас.

– В модулирующем сигнале. Повторяющийся блок – шесть числовых значений, повторён шесть раз. Система счисления – не наша. Я не могу прочитать значения без математической дешифровки, на которую уйдут недели. Но структура – однозначна. Это координаты.

– Мнемона?

– Нет. Что-то другое. Координаты Мнемона были бы избыточны – получатель, предположительно, находится рядом с маяком или знает его расположение. Эти координаты указывают на что-то, что нужно найти или от чего нужно уклониться.

Варгас медленно выдохнул. Его руки на столе – неподвижные, но не расслабленные. Пальцы чуть согнуты, как у человека, который готовится к чему-то.

– Рита, это нужно опубликовать.

– Нет.

Короткое слово. Безглагольное. Рита смотрела на Варгаса, и в его глазах она видела то, что видела с первой встречи: идею, горящую ровным жаром, не знающую колебаний. Варгас не хотел знания – он хотел разоблачения. Для него координаты в чужой системе счисления были не научной загадкой, а оружием.

– Рита, послушайте. – Он наклонился вперёд. Голос – та же отрепетированная гладкость, но темп быстрее, слова теснее, как будто речь разгонялась под уклон. – У нас есть фрагмент артефакта внеземного происхождения, спрятанный правительством пятьдесят три года. У нас есть ваш препринт с ЭЭГ-данными. У нас есть архивные документы, доказывающие существование трёх секретных миссий. И теперь – координаты, закодированные в нейросигнале. Это – полная картина. Если мы опубликуем всё одновременно – через Анну, через её каналы, – мир узнает. И «Хранители» не смогут это отозвать.

– Без контекста это паника, а не информация.

– Паника – это то, что заставляет людей действовать.

– Паника – это то, что заставляет людей гибнуть. – Рита не повысила голос. Не изменила тон. – Координаты без расшифровки – числа. Ваши документы без научного подтверждения – конспирология. Мой препринт – единственная верифицируемая часть, и даже он не объясняет механизм. Если вы выложите всё это в сеть сейчас – через сутки каждый блогер с миллионной аудиторией будет рассказывать, что инопланетяне стирают людям память. Через двое – правительства будут отрицать. Через трое – история потеряет доверие, и никто больше не будет слушать, когда у нас появятся настоящие доказательства.

– Доказательства – на Луне.

– Именно. И я за ними лечу. Не публикуйте.

Варгас откинулся. Посмотрел в окно. За окном – Хьюстон, ноябрь, серое небо, машины на парковке. Обычный день обычного мира, который не знал, что кто-то пятьдесят миллионов лет назад кричал в пустоту, и крик долетел.

– Вы хотите лететь на Луну, – сказал Варгас. Не вопрос. – Добраться до Мнемона. Получить полное послание. Расшифровать. И только потом – публиковать.

– Да.

– Это займёт недели. Месяцы. А «Хранители» уже знают о Хранилище 7 – они знают, что фрагмент у нас. Экранирование залатано скотчем и фольгой, Рита. Контейнер «фонит». Через два-три дня они нас найдут – по излучению, по спутнику, по старой доброй работе спецслужб. Когда найдут – заберут фрагмент и заберут вас.

– Тогда мне нужно успеть до этого. Рейс на Луну – когда?

Рид заговорил впервые. Голос – низкий, ровный, с техасским протяжным «а»:

– Грузо-пассажирский «Арес-11», Бока-Чика, через двадцать шесть часов. Шесть мест – четыре заняты, два свободных. Я могу вписать вас как научного консультанта ESA – бумаги готовы, документы выдержат проверку на посадке. На Луне – три дня, посадка на «Шеклтон».

Три дня перелёта. Рита подсчитала: двадцать шесть часов до старта, три дня в пути, итого – четыре дня и два часа до «Шеклтона». Если Варгас прав и «Хранители» найдут фрагмент через два-три дня, – к тому моменту она будет в космосе. Вне досягаемости. Физически.

– Огун знает? – спросила она.

– Огун ждёт, – сказал Варгас. – Экспедиция – его часть операции. Он формирует команду на месте. Вы – научная компонента. Без вас экспедиция бессмысленна: они могут добраться до Мнемона, но не могут прочитать сигнал. Вы – единственная, кто понимает нейрокод.

Единственная. Рита тронула собственное лицо – быстро, незаметно. Пальцы на скуле. Кожа. Тепло. Она – это она.

– Хорошо, – сказала она. – Я лечу.

Варгас кивнул. Не улыбнулся – но что-то в его позе изменилось, как у человека, переставшего задерживать дыхание.

– Одно условие, – добавила Рита. – Вы не публикуете ничего, пока я не выйду на связь с Луны. Ничего. Ни препринт, ни документы, ни координаты. Если я не выйду на связь в течение двенадцати часов после прибытия на «Шеклтон» – публикуйте всё.

– Двенадцать часов – мало.

– Двенадцать часов – достаточно. Если за двенадцать часов я не смогу связаться с вами – значит, меня остановили. И тогда – да. Публикуйте. Пусть будет паника.

Варгас посмотрел на неё. Серые глаза, усталые, цепкие. Он оценивал – не её решение, а её. Рита видела этот взгляд раньше: так администраторы смотрят на инструмент, проверяя, выдержит ли он нагрузку.

– Двенадцать часов, – согласился он. – Потом – я решаю.

Они пожали руки. Рид встал и ушёл – так же молча, как пришёл. Рита допила кофе – холодный, горький, с пластиковым привкусом стаканчика. Привкус металла – слабый, фоновый, как тиннитус – никуда не делся.

База «Шеклтон», южный полюс Луны. День 12, 14:00 по бортовому времени.

Огун стоял у иллюминатора модуля Д-7 и смотрел на кратер.

Кратер Шеклтон – двадцать один километр в диаметре, четыре километра глубиной, дно, которого не видно, потому что солнце никогда не заглядывает внутрь. Вечная тень. Температура на дне – минус сто семьдесят по Цельсию. Там – водяной лёд, ради которого построили базу: электролиз, кислород, водород, топливо. Жизнь. Снаружи, за тонким слоем поликарбоната иллюминатора – смерть: вакуум, радиация, температурный перепад в четыреста градусов между светом и тенью.

Огун стоял у иллюминатора и думал о том, что его отец видел этот же кратер. Не этот – другой, но такой же. Лунный кратер, лунная тьма, лунная тишина. Шестьдесят два года назад Аделе Огун стоял на поверхности и снял шлем, и улыбнулся, и перестал помнить. И провёл остаток жизни, рисуя круги на бумаге и видя океан, которого не было.

Круги. Дэвид Огун привёз их с собой – коробку из-под обуви, триста четырнадцать рисунков, пересчитанных трижды. Коробка стояла в его каюте, под койкой, рядом с бортовым журналом. Он не открывал её три месяца. Он не хотел видеть, как выглядит мозг, потерявший всё, кроме одного образа.

Наушник пискнул. Защищённый канал.

– Огун, – сказала Юн Со-ён. Голос – тихий, точный, без эмоций. – Модуль C-12. Через десять минут.

– Иду.

Он отвернулся от иллюминатора и пошёл. Коридоры «Шеклтона» были тесные, круглые в сечении – надувные модули, соединённые переходами. LED-свет с регулируемой температурой: сейчас – «утро», 5500 кельвинов, голубоватый, бодрящий. Пыль на полу – серая, мелкая, лунная, проникающая через шлюзы, несмотря на все фильтры. Она пахла порохом – не буквально, но запах чистого кремнезёма, обожжённого космической радиацией, был достаточно похож, чтобы каждый новичок на базе спрашивал: «Что горит?» Ничего не горит. Это Луна.

Модуль C-12 был рабочим помещением геологической группы – столы с образцами, микроскопы, шкафы с кернами. Юн сидела за центральным столом, перед ней – планшет с картой, и Огун подумал: карта – её единственное выражение лица. Юн Со-ён была невысокой, худой, с волосами, остриженными коротко из практичности, и с манерой говорить, которая делала каждый разговор похожим на научный доклад. Огун работал с ней два года и знал о ней три вещи: она была лучшим геологом на Луне, она не переносила неточности и она не боялась ничего, кроме приблизительности.

Рядом с Юн – четверо. Огун знал их: люди «Анамнеза», завербованные Варгасом за последние два года, каждый – со своей причиной быть здесь, каждый – с лунным опытом.