Эдуард Сероусов – Мнемон (страница 13)

– Лучше, – сказал Чавес. – Привкус слабее.

Рита отползла от контейнера, села у противоположной стенки. Расстояние – два метра. Максимум в этом кузове. Она достала планшет ЭЭГ. Четыре электрода – на виски и за уши, быстрое подключение, без геля, качество паршивое, но достаточно. На экране – её собственные мозговые волны.

Тета-ритм. 0,4 герца. Амплитуда – сто двадцать микровольт. Не двести десять, как у её пациентов, – слабее. Воздействие было коротким. Но паттерн – тот же. Тот самый. Рита смотрела на экран и видела в собственных мозговых волнах подпись Мнемона. Как водяной знак. Как клеймо.

Она была одной из них теперь. Частью набора данных. Субъектом, а не наблюдателем.

Фургон трясся на грунтовке. Контейнер гудел – тихо, почти неслышно, через слои фольги и скотча. Комаров перестал улыбаться и уснул, и Рита подумала: не уснул – потерял сознание, третья стадия, инкапаситация, – но проверила пульс, и пульс был ровный, и дыхание – глубокое, и она решила: пусть спит. Во сне мозг менее уязвим – тета-ритм сна совпадает с частотой Мнемона, и, возможно, резонанс работает в обе стороны: мозг во сне «принимает» сигнал легче, но и «отключается» от него проще. Гипотеза. Данных нет. Она записала в планшет.

Прайс перестал смотреть на руки. Теперь он сидел, обхватив колени, и раскачивался, и шептал что-то – Рита не могла разобрать. Чавес сидел рядом, рука на его плече. Без слов. Просто – контакт. Рита подумала: хороший медик.

Гарсия – бледный, молчаливый, но функциональный. Он сидел у контейнера и не спускал глаз с жёлтого индикатора, который теперь снова горел жёлтым – не красным. Фольга помогала.

Дюваль – за рулём, невидимый за перегородкой. Гудение мотора. Шорох шин по гравию, потом – гладкий асфальт. Они выехали на шоссе.

– Варгас, – сказала Рита.

Он сидел у двери, спиной к ней, лицом к тёмному стеклу. Повернулся.

– QRF?

Он посмотрел на часы.

– Должны были прибыть три минуты назад. Мы ушли с запасом. Полторы минуты. – Он помолчал. – Этого не должно было хватить.

– Но хватило.

– Хватило. – Варгас не выглядел победителем. Он выглядел человеком, который вытащил руку из мясорубки на секунду раньше, чем лезвие опустилось. – Как ваши?

Рита посмотрела на Комарова – спит. Прайс – шок, но стабильный. Гарсия – функционален.

– Двое – нейрошок. Обратимый, если убрать стимул. Комаров – вероятно, потеря эпизодической памяти за последний час. Прайс – деперсонализация, должна пройти при удалении от источника.

Она замолчала. Что-то было не так. Она пересчитала.

В кузове – она, Варгас, Чавес, Гарсия, Комаров, Прайс. Шестеро. Они заходили семеро. Кто-то…

– Дюваль за рулём, – сказала она.

– Да.

Шестеро в кузове плюс Дюваль – семеро. Правильно. Но…

– Мы были семеро, – сказала Рита. Медленно. – В Хранилище – семеро. На обратном пути – я считала. Семеро. Сколько нас сейчас?

Варгас посмотрел на неё. Потом – обвёл кузов взглядом. Рита видела, как он считает. Как его лицо меняется.

– Нас было восемь, – сказал он. – Рита, нас было восемь. Вы, я, Дюваль, Комаров, Гарсия, Прайс, Чавес… и Колберн. Колберн шёл замыкающим после Прайса.

Колберн. Рита не помнила этого имени. Не забыла – не помнила. Как будто его никогда не было. Она попыталась восстановить последний час: лес, тропа, контейнер, лестница, удар, свист, Прайс кричит… Где был восьмой человек? Она не видела его. Она не слышала его. Она не думала о нём, потому что в её памяти его не было.

Провал. Не крошечный, секундный – дыра. Мнемон вырезал из её памяти человека.

– Остановите фургон, – сказала Рита.

Варгас стукнул по перегородке. Фургон затормозил. Дверь – Варгас открыл, выпрыгнул. Рита – за ним. Ночное шоссе, обочина, лес, звёзды.

Она набрала номер Варгаса – другой, оперативный – и он ответил из кармана. Связь внутри группы. Наушник.

– Кто из команды отвечает за Колберна?

Молчание в наушнике.

– Чавес, – сказал Варгас. – Чавес, Колберн – твой. Где он?

Чавес, из кузова, голос – медленный, сонный: «Колберн… Колберн был… он был на лестнице. Когда контейнер ударился. Он стоял позади. Я… я не помню.»

Не помнит.

Рита повернулась к Варгасу. Его лицо – впервые за всё время, что она его знала – потеряло выражение. Не гладкость, не контроль – ничего. Пустота. Он тоже не помнил.

– Мнемон стёр его из нашей памяти, – сказала Рита. – Не его самого. Наши воспоминания о нём. Последний час – как минимум. Мы не заметили, что его нет, потому что наш мозг не знает, что он должен быть.

Варгас стоял на обочине. Достал телефон. Набрал номер – Колберна. Длинные гудки. Один. Два. Три. Четыре.

Голосовая почта.

Он набрал снова. Голосовая почта.

– Он остался в Хранилище, – сказал Варгас. Голос – плоский. – Или на тропе. Мы… мы ушли без него.

– Что с ним?

– Не знаю. Он мог… если он был ближе к контейнеру, когда тот «включился»… если у него было предсуществующее… – Варгас осёкся.

Рита думала быстро. Два пропавших – не один. Колберн – ушёл из памяти, остался в Хранилище. Но Варгас сказал «восемь». Кузов фургона: шестеро. Дюваль – за рулём. Колберн – потерян. Восемь. Правильно?

Она пересчитала на пальцах. Рита, Варгас, Дюваль, Комаров, Гарсия, Прайс, Чавес, Колберн. Восемь. Шестеро плюс Дюваль минус Колберн равно семь. Семь – не восемь. Ещё одного не хватает.

Её мозг отказывался видеть. Как оптическая иллюзия, которая становится невидимой, если не знаешь, куда смотреть.

– Нас было восемь, – повторила она. – Или девять?

Варгас замер.

– Девять, – сказал он. Тихо. – Рита, нас было девять. Колберн и… и Уитмен. Нат Уитмен. Боец. Он… он был рядом с Гарсией. Нёс запасной комплект экранирования.

Уитмен. Рита сосредоточилась – и нашла. Не воспоминание, а его след: человек, силуэт, без лица, без голоса. Призрак в собственной памяти.

– Звони, – сказала она.

Варгас набрал. Гудки. Один. Голосовая почта.

Рита закрыла глаза. Мнемон стёр из памяти семи человек двоих. Не случайно – тех, кто был ближе всего к контейнеру в момент удара. Стирание избирательное, целенаправленное, работающее на уровне эпизодической памяти: она помнила, что их было семеро, потому что именно столько сохранила её повреждённая память. Двое – вырезаны. Не люди – воспоминания о людях.

Она открыла глаза.

– Мы не можем вернуться. QRF уже на месте. Если Колберн и Уитмен живы – их найдут.

– И они расскажут о нас.

– Они не помнят. Мнемон стёр нас из их памяти так же, как их – из нашей.

Варгас стоял на обочине горного шоссе в два часа ночи, и звёзды над ним были яркие, как бывают только в Колорадо, далеко от городов, и его лицо было серым, и он понимал – Рита видела, – что двое его людей лежат где-то в темноте с пустыми головами, и он не может за ними вернуться, и он не помнил, что они были.

– Садимся, – сказал он. – Едем.

Они ехали. Ночь. Шоссе. Фургон гудел мотором, контейнер гудел чем-то другим, и два гудения сливались в ровный фон, на котором тишина кузова казалась оглушительной.

Рита сидела у стенки, прижав ладони к вискам. Не от боли – от давления, которое не прекращалось. ЭЭГ-регистратор на планшете показывал тета-ритм – её собственный, 0,4 герца, – и она смотрела на кривую и видела, как её мозг принимает сигнал, который не предназначен для неё, и записывает поверх того, что было.

Вспышка.

Вторая за ночь. Не секунда – две. Может, три.

Не океан. Город.

Город на берегу океана – того же, тёмно-синего, под оранжевым небом, – но не человеческий город. Структуры – не здания. Биологические? Коралловые? Что-то, выросшее, а не построенное. Высотой в сотни метров, полупрозрачное, с внутренним светом – мягким, пульсирующим, как светлячки внутри янтаря. Город был живой. Город был часть океана – его продолжение, его архитектура.