Эдуард Сероусов – Мнемон (страница 12)

Они поднялись. Коридор верхнего уровня. Дверь. Ночной воздух – холодный, хвойный, реальный. Рита вдохнула и почувствовала, как свист стал чуть тише на открытом пространстве – без бетонных стен, отражавших поле, сигнал рассеивался. Чуть. Не достаточно.

– К фургону, – сказал Варгас. – Четыре минуты.

Они шли по тропе обратно – быстро, почти бежали, и контейнер раскачивался, и Гарсия тяжело дышал, и Комаров молчал, и лес вокруг был чёрным и безразличным, и свист не прекращался.

На второй минуте Рита почувствовала покалывание в висках. Не боль – электрическое покалывание, как от слабого статического разряда. Тета-стимуляция гиппокампа, автоматически определила она. Поле нарастает. Расстояние до контейнера – пять метров, она намеренно отстала. Недостаточно.

На третьей минуте Комаров остановился. Просто – встал. Контейнер дёрнулся, Гарсия чуть не выронил свой конец.

– Комаров! – Варгас, шёпотом, но резко.

Комаров стоял. Лицо – Рита видела через ПНВ – было неподвижным, глаза открыты, рот приоткрыт. Он слушал что-то. Не свист – другое. Его руки, всё ещё державшие ручку контейнера, медленно разжимались.

– Музыка, – сказал Комаров. Голос – тихий, удивлённый, как у ребёнка. – Слышите? Музыка.

Рита подошла к нему. Взяла за плечо. Ткань куртки под пальцами – холодная, мокрая от конденсата.

– Комаров. Нет музыки. Это нейростимуляция. Ваш мозг интерпретирует электромагнитный сигнал как звук. Это не реально.

Комаров моргнул. Посмотрел на неё. Зрачки – расширены, даже через ПНВ видно.

– Красивая, – сказал он. И поднял контейнер. И пошёл.

Рита посмотрела на Чавеса. Медик кивнул: заметил. Они оба знали, что «красивая музыка» – это первая стадия. Слуховая кора интерпретирует паттерн как мелодию, потому что мозг ищет смысл в любом ритмическом сигнале. Вторая стадия – визуальные феномены. Третья – потеря ориентации.

Они вышли из леса. Фургон – впереди, на обочине, тёмный силуэт. Дюваль стоял у водительской двери, мотор работал. Тропа кончилась, начался склон – мокрая трава, камни. Гарсия поскользнулся, упал на колено, контейнер ударился о землю. Звук – глухой, неправильный. Свист подпрыгнул, как кривая на графике.

И тогда Прайс закричал.

Не от боли – от ужаса. Прайс, шедший замыкающим, прикрывавший тыл, – спокойный, методичный Прайс, вскрывший два замка за двенадцать секунд, – стоял в десяти метрах позади и кричал, глядя на собственные руки. Он поднял их перед лицом и смотрел, и его рот был открыт, и крик был не словом – звуком, первобытным, горловым.

– Прайс! – Варгас развернулся.

– Мои руки, – Прайс хрипел, задыхался. – Мои руки – не мои. Это не мои руки. Это – я не – это не —

Нейроэффект. Вторая стадия – деперсонализация. Поле стимулировало теменную кору, и Прайс потерял чувство принадлежности собственного тела: мозг перестал опознавать руки как часть себя. Синдром чужой руки, вызванный внешней стимуляцией. Клинический феномен, описанный в учебниках. Обратимый – если убрать стимул.

– Уведите его от контейнера! – крикнула Рита. – Дальше! Двадцать метров минимум!

Чавес побежал к Прайсу. Схватил за плечи, потащил вниз по склону, прочь. Прайс сопротивлялся – не агрессивно, а в панике, как тонущий. Его крики перешли во всхлипы.

Контейнер лежал на земле. Гарсия – рядом, на коленях, руки на ручке. Комаров – стоял, снова неподвижный, голова наклонена, как будто прислушивался. Музыка. Он снова слышал музыку.

– Варгас, – сказала Рита. – Нейровоздействие выходит за пределы компенсации. Трещина расширяется или мощность растёт. Нам нужно заэкранировать контейнер или увеличить дистанцию. Что-нибудь металлическое – фольга, алюминий, что угодно.

– В фургоне – аварийные одеяла. Фольгированные.

– Давайте.

Варгас побежал к фургону. Рита осталась у контейнера. Давление в черепе стало сильнее – уже не фон, а присутствие, как рука, положенная на затылок. Свист заполнял воздух – нет, не воздух. Пространство. Он был не громким – но всепроникающим, как запах, который нельзя заблокировать. Металл на языке – сильнее, уже не привкус, а вкус, густой, как если бы она прикусила медную монету.

Гарсия поднялся. Глаза – мутные. Он смотрел на контейнер так, как люди смотрят на костёр, – заворожённо, бессмысленно.

– Гарсия. – Рита щёлкнула пальцами перед его лицом. – Смотри на меня. Как тебя зовут?

– Мигель… Мигель Гарсия. – Пауза. – Там… внутри… я слышу…

– Нейростимуляция. Это не реально. Смотри на меня. Какой сейчас год?

– Две тысячи… тридцать пятый.

– Хорошо. Не отходи.

Варгас вернулся с двумя аварийными одеялами – тонкая полимерная плёнка с алюминиевым напылением, стандартный комплект «Анамнеза», купленный в туристическом магазине. Рита развернула первое и набросила на контейнер. Алюминий – не ферромагнетик, он не экранирует магнитное поле, но может ослабить электрическую компоненту. Частично. Лучше, чем ничего.

Она набросила второе одеяло. Свист стал тише – на полтона, на четверть. Может быть, ей казалось. Может быть – нет.

– Грузите, – сказала она. – Быстро.

Контейнер подняли. Рита, Гарсия, Варгас – втроём, Комаров шёл рядом, но его руки были ненадёжны: он то хватался за ручку, то отпускал, то замирал с выражением восторга на лице. Музыка.

– Семь минут, – сказал Варгас. Голос – всё та же отрепетированная гладкость, но Рита слышала в ней трещину. Варгас тоже чувствовал – она видела, как он сглатывает чаще обычного, как его челюсть сжимается между фразами. Привкус металла. Свист. Он держался, потому что Варгас держался всегда, – но он держался на воле, а не на иммунитете.

Фургон. Задняя дверь. Контейнер подали внутрь – Дюваль помог из кузова, вдвоём с Гарсией втянули на пол. Контейнер лязгнул о металлическое днище фургона, и от этого удара – или от того, что трещина стала шире, – свист стал другим. Не громче. Другим. Как будто в нём появилась структура – ритм, модуляция, что-то, что перестало быть шумом и стало чем-то похожим на…

Рита замерла.

Три секунды. Пять.

Она стояла у борта фургона, рука на холодном металле кузова, и внутри её черепа происходило что-то, чему она не могла подобрать клинического термина, потому что клинические термины описывают болезни, а это не было болезнью. Это было – получением.

Одна секунда.

Океан. Бескрайний, тёмно-синий, почти чёрный – цвет, которого нет в земных морях. Небо – оранжевое, низкое, как потолок, и в нём – не одно солнце. Три. Три источника света, расположенных треугольником, и тени от них пересекались, создавая геометрию, невозможную при одном светиле. Рита видела это не глазами – она видела это вместо глаз, как если бы кто-то переключил канал её зрения на другую камеру, и камера была не на Земле.

Секунда кончилась.

Рита стояла у фургона. Рука на металле. Колорадо. Ноябрь. Ночь. Сосны.

– Рита? – Голос Варгаса. Далёкий.

Она сглотнула. Металл на языке – сильный, как кровь. Она прижала ладонь ко лбу – лоб был холодный, мокрый от пота. Реальный.

– Я в порядке. Грузитесь.

Она не была в порядке. Она только что на одну секунду – не в воображении, не в мечте, не в галлюцинации – увидела чужой мир. Не фрагмент, не намёк: пейзаж. Полноценный, трёхмерный, с ощущением глубины, с давлением атмосферы – тяжелее земной, она чувствовала – с запахом, которого она не могла назвать, потому что в её языке не было слова для запаха чужого океана под тремя солнцами.

Это не было галлюцинацией. Галлюцинация – продукт мозга, она собрана из воспоминаний и страхов, из того, что уже есть в нейронных сетях. Рита никогда не видела оранжевого неба. Никогда не чувствовала гравитации тяжелее земной. Никогда не знала, что тени от трёх солнц создают такой узор. Это была информация, которой не было в её мозге до этой секунды.

Мнемон передал ей воспоминание. Чужое. Через трещину в контейнере, через алюминиевые одеяла, через семь метров воздуха. Одну секунду чужого мира.

И за эту секунду она не помнила, как подняла контейнер в фургон. Провал – крошечный, секундный, – но провал. Эпизодическая память: пусто. Как вырезанный кадр из плёнки. Цена.

Они загрузились. Фургон – тесный, контейнер занимал половину кузова. Прайс – в углу, свернувшись, Чавес рядом, контролирует. Прайс перестал кричать, но всё ещё смотрел на свои руки с выражением ужаса. Гарсия – за контейнером, бледный, молчаливый. Комаров – рядом с Ритой, на полу, спиной к стенке фургона. Он улыбался. Тихо, мечтательно.

– Дюваль, выезжай, – сказал Варгас, захлопывая заднюю дверь.

Фургон тронулся. Грунтовка – удары подвески, тряска, контейнер ёрзал по полу, Рита прижала его ногой. Свист – внутри фургона он был сильнее, замкнутое пространство, металлические стенки отражали сигнал, и Рита подумала: кузов фургона – не клетка Фарадея, но близко. Сигнал внутри мог быть интенсивнее, чем снаружи. Они были в ловушке.

– Нам нужно усилить экранирование, – сказала она. – Прямо сейчас. Фольга. Скотч. Что угодно металлическое. Заклеить трещину.

Чавес достал из медицинской сумки рулон армированного скотча. Варгас – из рюкзака – рулон алюминиевой фольги. Кухонной. Рита посмотрела на фольгу и на секунду ощутила абсурдность ситуации: они ехали по ночному Колорадо в фургоне с фрагментом внеземного артефакта, который стирал людям память, и латали экранирование кухонной фольгой и скотчем.

Она взяла фольгу. Нашла трещину – правый нижний угол, вмятина, из которой шёл жар. Не физический жар – нейрологический: когда она поднесла руку к трещине, покалывание в пальцах стало нестерпимым, как если бы она сунула руку в розетку. Она обернула фольгу вокруг угла – три слоя, четыре, – прижала скотчем. Ещё слой. Ещё. Грубая, уродливая работа. Но свист ослабел. Не исчез – ослабел. На полтона. На тон.