Эдуард Сероусов – Милосердие (страница 2)

— Переговоры... — начал он.

— Приостановлены, — сказала Сара. — Свяжемся позже. Удачи вашей семье.

Она взяла свою сумку и вышла.

В коридоре уже было людно: сотрудники двигались быстро, с тем характерным контролируемым ускорением, которое ещё не стало паникой, но было уже не рутиной. Кто-то плакал в нише у лестницы — молодой референт, не старше двадцати пяти, — а рядом стояла пожилая женщина-переводчик и держала его за плечо, не зная, что говорить. Сара прошла мимо. Не потому что не хотела помочь — потому что не умела. Её навык — рычаги и формулировки, а не объятия. Она всегда знала эту границу.

На лестнице она попыталась связаться с Дэвидом.

Субвокальный запрос ушёл в сеть и завис.

Индикатор в периферийном зрении показал статус: Сеть перегружена. Система маршрутизации — очередь 4 млн+ запросов. Ожидание: неопределённо.

Она остановилась у поручня. Внизу, через стеклянную стену атриума, было видно небо — и в нём по-прежнему висели объекты, те же самые, неподвижные, как будто пространство над Женевой решило обрести постоянных жильцов.

Четыре миллиона запросов в очереди. Это значило — каждый человек с нейроинтерфейсом в европейском регионе пытался связаться одновременно с кем-то важным. Десятки миллионов субвокальных вызовов, поданных в первые секунды после трансляции, — система маршрутизации просто не была рассчитана на такой параллелизм.

Сара посмотрела на своё устройство. В кармане лежал личный коммуникатор — маленький, плоский, с физической кнопкой вызова. Она почти никогда им не пользовалась: в 2134 году голосовой вызов через динамик был примерно тем же, чем в двадцать первом веке была телеграмма — технически работающим способом передачи информации, которым никто не пользовался, потому что существовали лучшие. Дэвид тоже не пользовался. Его имплант принимал коммуникационный сигнал автоматически.

Она нашла его номер в памяти устройства — физический, который она выучила наизусть в самом начале, в первый год отношений, когда ещё не было уверенности, что технология будет работать бесперебойно. Профессиональная привычка: всегда иметь резервный канал.

Нажала вызов.

Стандартный сигнал ожидания — один гудок, второй. На третьем Сара почти уже решила, что он не ответит, что устройство где-то в ящике, забытое, разряженное.

— Алло?

Дэвид говорил с недоумением человека, не понимающего, откуда идёт звук. Пауза — и она представила его: поворачивает голову, ищет источник голоса, не сразу осознаёт, что звук идёт из маленького устройства на столе, а не из импланта.

— Дэвид, — сказала она. — Это я.

— Сара? Подожди, что это — ты через динамик? — В его голосе была растерянность, почти смешная в другой ситуации. — Я не... как ты вообще... откуда это звучит?

— Через устройство. Неважно. Ты видел?

Пауза.

— Да. Мы только что... здесь они тоже есть, над городом, четыре или пять, мы стоим у окна в конференц-зале и смотрим. Никто не понимает —

— Слушай меня. Уходи в метро. Прямо сейчас, ничего не жди.

— Сара, это —

— Глубже. Самая нижняя линия, которая есть. Возьми воду и аптечку, если есть рядом.

Молчание. Потом — короткий смешок. Не нервный, почти настоящий.

— Ты серьёзно? — сказал он. — Ты действительно говоришь мне спускаться в метро? Это же...

— Дэвид.

— Это может быть что угодно, Сара, не обязательно —

— Слушай. — Она говорила тихо и ровно. В коридоре за её спиной кто-то пробежал, протокол толкал людей к точкам сбора, кто-то выкрикнул имя. — Я не знаю, что это. Никто не знает. Именно поэтому — уходи. Пока неизвестно, что это, лучше быть под землёй, чем над ней.

— А ты?

— Меня эвакуируют. Конвой через два часа. Я в списке.

— Куда?

— Не знаю.

Это была правда. Точка назначения конвоя была в протоколе зашифрована — «объект Б-7» без координат, только код маршрутизации.

Снова молчание. Другое, чем раньше.

— Ладно, — сказал Дэвид. Он больше не смеялся. — Ладно. Слушай, если — если связи не будет, я буду в метро Берлин-Митте. Там есть гермозона, я знаю, где она, мы проводили там учения два года назад.

— Хорошо. Запомни это место.

— Сара.

— Да.

— Ты... — Он остановился. Она слышала его дыхание — ровное, контролируемое, он тоже умел держаться. — Береги себя, ладно?

— Да.

— Я имею в виду — по-настоящему. Не «ладно, Дэвид» как ответ переговорщика. Береги.

Она почти улыбнулась.

— По-настоящему.

— Хорошо. Я пошёл. Метро Берлин-Митте.

— Метро Берлин-Митте.

Сигнал прервался.

Сара стояла на лестнице ещё секунду, прижимая устройство в кулаке. Потом убрала его в карман и пошла вниз — к точке сбора Б-7, к конвою, к следующей задаче.

Точка сбора Б-7 находилась в подземном гараже Дворца Наций. К тому моменту, как Сара добралась туда, там уже было около ста человек: военные в полевой форме, учёные с рюкзаками, гражданские в том же, в чём пришли на работу — кто в пиджаке, кто в полевых брюках, один мужчина в смокинге, явно поднятый с какого-то раннего мероприятия. Четыре бронированных транспортёра стояли с открытыми аппарелями, двигатели уже работали. Запах выхлопа, чего-то горелого в вентиляции, чужого пота.

Офицер у входа — молодой, с планшетом, с тем характерным видом человека, который получил инструкцию и старается её выполнить точнее, чем ситуация позволяет, — просканировал её имплант.

— Мерсер, Сара Элен. Категория А, дипломатический корпус, кризисные переговоры. — Он поставил галочку. — Транспортёр три. Отправление через семьдесят три минуты.

— Куда?

— Объект. — Он сделал паузу, в которой угадывалось «я не могу это сказать». — Объект назначения будет объявлен в пути.

Сара прошла к транспортёру три и нашла место у борта. Рядом сел мужчина лет пятидесяти — в форме полковника, с тем уставшим лицом, которое бывает у людей, давно привыкших к состоянию постоянной готовности к катастрофе и наконец дождавшихся её.

Он не разговаривал. Она тоже.

Снаружи, в прямоугольнике въезда в гараж, был виден кусок неба. Объекты всё так же висели в нём — неподвижные, нарушающие геометрию горизонта одним фактом своего присутствия. Солнечный свет менялся: не темнело, просто качество света было другим, как бывает в солнечное затмение, когда тень ещё не накрыла тебя, но что-то во всём вокруг уже изменилось.

Сара смотрела на них и думала.

«Освободить». Не «покорить», не «уничтожить», не «завоевать».

Кто-то — что-то — пришло с намерением, которое само себя называло милосердием. В переговорной практике существовал определённый тип оппонента: человек, абсолютно убеждённый в собственной правоте, который не торгуется не потому что жёсткий, а потому что искренне не понимает, что может быть другая точка зрения. С таким оппонентом невозможно работать через давление или через выгоду — он не чувствует ни того, ни другого. С ним работают только через изменение рамки: нужно показать ему, что картина реальности, из которой он исходит, — неполная.

Но для этого сначала нужно понять, какова его картина.

Трансляция была единственными данными.

Хранители Конца. Освободить. Акт милосердия.

Три предложения. Концепция хранения — значит, они воспринимают себя как охранников чего-то, а не агрессоров. «Конца» — конца чего? Конца человечества или конца чего-то другого? «Освободить» — от чего? «Акт милосердия» — это ключевое: они считали, что делают что-то хорошее. Не просто оправданное — хорошее. Для кого?

Сара могла бы торговаться с захватчиком. Захватчик хочет ресурсов, территории, признания — у захватчика есть цена. С угрозой она умела работать. С требованиями — умела работать.

С милосердием — не умела.

Мимо её места прошёл человек в гражданском — крупный, немолодой, с лицом учёного и рюкзаком, набитым явно не одеждой. Он споткнулся о чью-то сумку, выругался тихо по-итальянски, посмотрел на небо в проёме въезда с выражением, которое Сара не сразу опознала: не страх, не отчаяние. Профессиональное изумление. Так смотрят на результат эксперимента, который опрокидывает всё, что ты думал о своей области.