Эдуард Сероусов – Метастабильность (страница 8)

– Возможно.

– Не возможно. – Маркус повернулся от окна. – Кто-то принял решение уничтожать. Не бороться, не договариваться – уничтожать. Физический архив Библиотеки Конгресса не давал никакого тактического преимущества. Это была демонстрация. Заявление о позиции.

Эстевес молчал.

– Что значит «протокол извлечения», – сказал Маркус. Не вопрос – констатация. – Вот что они думают, что знают. Что если уничтожить то, что собираются извлечь – уничтожить раньше – то извлечение становится бессмысленным.

– Это… логично, с определённой точки зрения.

– Это логично с точки зрения человека, который решил, что умереть с достоинством лучше, чем выжить без него. – Маркус зашагал обратно к залу. – Я не разделяю эту точку зрения. Но мне нужно понимать, сколько человек её разделяют, и как быстро.

Эстевес шёл рядом.

– Генеральный секретарь. Что вы собираетесь сказать залу?

– То, что нужно сказать, – ответил Маркус. – Пока ещё не знаю, что именно.

Это была редкая честность для публичного пространства, но Эстевес был одним из немногих людей, которым Маркус мог её позволить.

Он говорил сорок минут.

Говорил о том, что человечество впервые оказалось перед вопросом, для ответа на который у него нет ни прецедента, ни методологии. Что Сообщение может быть интерпретировано по-разному – и что прежде чем принимать решения, необходимо понять, что именно означают его ключевые термины. Что реакция – любая немедленная реакция – рискует оказаться ответом на неверно понятый вопрос.

Он говорил о том, что разрушение Библиотеки Конгресса – факт, требующий расследования и ответа. Он не говорил «террористический акт», потому что слова имеют последствия, а он ещё не был готов к последствиям именно этого слова применительно именно к этим людям. Он говорил «инцидент», и большинство присутствующих слышало «теракт», и это было нормально.

Он предложил создать три рабочие группы: по расшифровке содержания Сообщения, по оценке технических возможностей ответа и по разработке протокола безопасности для орбитальной инфраструктуры. Третья группа – это было единственное, что действительно имело значение прямо сейчас, и он поставил её последней именно поэтому: чтобы она прошла без лишнего внимания.

Адаму возражал. Он говорил о праве Марсианской Республики и внешних колоний на самостоятельное представительство в любых переговорах – если переговоры будут, что он лично считал наиболее перспективной стратегией. Он говорил об этом долго и хорошо, и Маркус слушал внимательно, потому что за словами Адаму стояло что-то, что нужно было распознать: не просто политическая позиция, а другое понимание ситуации. Адаму считал, что с тем, кто отправил Сообщение, можно договориться. Маркус не знал, можно ли. Но он знал, что Адаму в это верит – и что это делает его позицию последовательной, а не трусливой.

Делегат от Китая говорил о суверенитете. Делегат от Индии говорил о приоритете защиты населения. Делегат от Бразилии говорил о том, что необходимо сначала верифицировать подлинность Сообщения, потому что всё остальное преждевременно.

Маркус слушал, говорил, направлял. Это была его работа. Он умел это делать.

Но где-то за правым виском у него сидела фраза, которая не давала покоя: статус субъектов – стандартный.

Стандартный. Как у лабораторных мышей, у которых «стандартный» означает «в норме, продолжают жить и не знают, что происходит». Они прилетели к барьеру, ударили в него, и что-то там – что бы это ни было – посмотрело на показания и сказало: стандартный. Всё идёт по плану. Ничего необычного.

Сто восемьдесят семь человек в этом зале. Восемь миллиардов – снаружи. Все стандартные. Все нормальные. Эксперимент продолжается.

Пока они говорили о рабочих группах.

Заседание закрылось в семнадцать сорок. Маркус пожал руки, которые нужно было пожать, сказал слова, которые нужно было сказать, и поднялся в свой кабинет на шестом этаже.

Кабинет был угловым. Два окна. Одно – на озеро, другое – на старый город, черепичные крыши и острый шпиль собора. Маркус любил этот вид: в нём было ощущение чего-то укоренённого, продолжающегося. Женева существовала пятьсот лет как место, где люди приходили договариваться. Этот город был построен на предположении, что договориться можно всегда, при достаточном терпении и достаточно хорошем вине.

Он сел за стол и налил кофе – настоящий, зерновой, сваренный помощником ровно к его приходу. Кофе в кабинете был маленькой роскошью, которую он позволял себе принципиально: не из высокомерия, а потому что хотел помнить, что хорошие вещи существуют. Что их стоит защищать.

Открыл личный канал. Нашёл в контактах имя, которое значилось просто: Ково, Я. – без должности, без аффилиации. Так он добавил его три года назад, когда отчёт о барьере появился в базе данных и Маркус потратил два часа, чтобы найти прямой личный контакт человека, который это написал, минуя пресс-службу.

Связь с Марсом – двадцать две минуты в одну сторону. Сегодня чуть меньше: планеты сходились. Маркус написал сообщение, перечитал, удалил половину, написал снова.

Профессор Ково. Вы видели сегодняшнее заседание в записи – или следили в прямом эфире? Мне нужно понять вашу оценку технической стороны вопроса: насколько реалистична интерпретация «протокола извлечения» как буквального нейросканирования и насколько реалистична интерпретация его как чего-то иного. Это не официальный запрос. Это личный разговор. М.И.

Отправил. Двадцать две минуты.

Встал. Подошёл к окну с кофе.

Озеро было тем же: неподвижное, синее, идеальное. На другом берегу – горы. Снег на вершинах. Всё это существовало до него и должно было существовать после. Это было одновременно утешительно и бессмысленно – потому что горы не знали и не собирались узнать, что произошло в семнадцать минут восемнадцатой экспедиции к барьеру.

Маркус думал о том, что знал о людях, которые сожгли Библиотеку Конгресса.

Он не знал их имён. Он знал тип: люди, принявшие решение о том, как должна выглядеть их смерть. Не трусы – напротив. Людям этого типа требовалось больше мужества, чем тем, кто выбирал выживание. Они просто решили, что выживание неприемлемо на определённых условиях, и начали действовать согласно этому решению.

Он понимал логику. Он категорически с ней не соглашался. Это было неудобное сочетание, потому что невозможно бороться с логикой, которую понимаешь: слишком легко начать находить в ней правоту.

Протокол извлечения. Что, если это буквально? Что, если то, что хотят взять – это именно то, чем они являются? Тогда уничтожение архивов – не безумие, а последовательность. Забрать нечего. Прийти незачем.

Но восемь миллиардов людей – это не архивы. Их нельзя сжечь.

Их можно только…

Маркус отошёл от окна.

Сел обратно. Кофе ещё был горячим. Он выпил несколько глотков, не думая о вкусе – просто чтобы занять руки.

Планшет показал входящее сообщение.

Двадцать две минуты – нет, двадцать три: Янис Ково ответил быстро.

Маркус Ире. Следил в прямом эфире. Отвечаю на ваш вопрос: интерпретация «буквального нейросканирования» технически возможна – нейроантенны, судя по их структуре, способны работать в обоих направлениях, приём и передача. Что именно «извлечение» означает применительно к сознанию – не знаю. Никто не знает. Но если вы спрашиваете, реалистично ли это физически – да. Реалистично. Второй вопрос: вы сказали «личный разговор». Я принимаю это. Скажите мне прямо, что вы думаете делать. Я скажу вам прямо, что думаю я.

Маркус перечитал. Потом написал:

Я думаю, что у человечества есть одна разумная стратегия: понять, что именно нам предлагается, и найти способ существовать в рамках этого предложения с максимально возможным сохранением автономии. Вы называете это капитуляцией. Я называю это переговорами. Что думаете вы?

Двадцать три минуты.

Маркус встал, прошёлся по кабинету. Посмотрел на Женевское озеро. Посмотрел на черепичные крыши. Вернулся к столу.

Ответ пришёл почти точно через двадцать три минуты:

Я думаю, что у человечества есть одна неприемлемая стратегия: принять условия, которые включают стерилизацию биосферы, и называть это переговорами. Сообщение не предлагает переговоры. Оно объявляет о процедуре. Разница принципиальная. Я не называю ваш подход капитуляцией. Я называю его просчётом исходных данных. Вы смотрите на это как на политическую ситуацию. Это физическая ситуация с политическими последствиями. Приоритет – обратный.

Маркус смотрел на экран.

За окном начинало темнеть. Горы за озером приобрели синеватый оттенок – тот час перед закатом, когда тени становятся длиннее, а цвета – насыщеннее, прежде чем уйти. Женева всегда выглядела лучше всего в этот час.

Он написал:

Вы правы в том, что Сообщение не предлагает переговоры в стандартном смысле. Но всякий ультиматум – это тоже форма переговоров. Вопрос только в том, кто садится за стол и что кладёт на него. Вы предлагаете ударить по генераторам. Допустим. Что происходит после? Если барьер разрушен – что снаружи? Вы не знаете. Я не знаю. Мы предлагаем человечеству шагнуть в неизвестное с надеждой на лучшее. А я хочу знать, что оно переживёт этот шаг. Даже в архиве – если это означает «выжить» – лучше, чем не пережить вообще.

Двадцать три минуты. Маркус выпил остывший кофе. Пересмотрел сегодняшние протоколы заседания. Дал несколько распоряжений по каналам, которые не записывались.