Эдуард Сероусов – Метастабильность (страница 7)
Что-то, что называло их субъектами эксперимента и объявляло о начале протокола извлечения.
Восемнадцать дней до Цереры. Семнадцать до первого реального разговора с кем-то на Марсе. Пять часов сорок минут до того момента, когда её отец получит сигнал «нештатная ситуация».
Он прочитает это и будет сидеть пять часов сорок минут, не зная, что случилось дальше, потому что задержка – абсолютна и с этим ничего не поделать.
Лена сняла наушники. Положила их на панель. Посмотрела на них.
Потом сняла шлем и держала его в руках, глядя на звёзды через стекло.
– Папа, – сказала она тихо, не в канал. Просто так. – Ты был прав. Это потолок. – Она помолчала. – И кто-то стоит за ним.
За спиной, в тишине кабины, Нагаль не произнесла ни слова.
Двигатели «Кассини-IV» изменили курс. Восемнадцать дней домой. Звёзды за стеклом начали медленно смещаться – горизонт поворачивался по мере изменения курса. Привычно, управляемо, абсолютно нормально.
Больше ничего не произошло.
Лена снова надела наушники. Взяла планшет. Открыла журнал.
Записала время: 17:34 по бортовому времени. Дату. Координаты.
Она подумала. Добавила:
Закрыла журнал.
Пять часов сорок минут – и её отец узнает, что произошло. Ещё пять сорок – и он ответит. Одиннадцать двадцать до первого ответа.
Она смотрела на звёзды. Нормальные звёзды в нормальном небе. Потолок, который выглядел как бесконечность.
Где-то там – за сто двадцатью астрономическими единицами от Солнца, за невидимой границей в пустом пространстве – что-то стояло и ждало.
И теперь знало, что они стучали.
Глава 3. Раскол
Зал заседаний Совета был построен в расчёте на двести сорок делегатов и рассчитан на то, чтобы внушать.
Это был осознанный архитектурный выбор – Маркус знал об этом, потому что лично утверждал реконструкцию восемь лет назад. Потолок на высоте двенадцати метров. Панорамные окна в полную стену с видом на Женевское озеро. Стол из настоящего дерева – вальхутового ореха, привезённого из Канады, когда ещё были леса, которые рубили. Символы стабильности, преемственности, масштаба. Маленький человек за этим столом чувствовал себя частью чего-то большего. Большой человек за этим столом чувствовал себя на своём месте.
Сейчас за столом сидели сто восемьдесят семь делегатов, и ни один из них не чувствовал ничего подобного.
Маркус сидел на председательском месте и наблюдал за тем, как делегат от Марсианской Республики, профессор Кэлоб Адаму, читает с планшета. Адаму был невысоким, темнокожим, с короткими седыми висками, и читал он ровно, без интонаций, как человек, который заранее решил, что голос не должен мешать словам.
Слова Сообщения Маркус уже знал наизусть. Три недели – с момента, как «Кассини-IV» передал данные – он читал их каждый день. Каждый день они значили что-то чуть другое.
Адаму закончил. Положил планшет. Посмотрел на зал.
Двести – нет, сто восемьдесят семь человек молчали.
Маркус слушал эту тишину. В ней было что-то интересное: она не была растерянной. Растерянные люди шумят – переглядываются, перешёптываются, задают вопросы в никуда. Эта тишина была другой. Это была тишина людей, которые слышали слова и теперь ждали, что кто-то скажет им, что слова означают не то, что означают.
Никто не должен был говорить это первым.
Маркус должен был говорить это первым.
Он сложил руки перед собой на столе – жест, который пресс-служба когда-то охарактеризовала как «сигнализирующий о готовности к диалогу» – и сказал:
– Что в архиве?
Тишина качнулась.
– Прошу прощения? – Адаму поднял взгляд.
– Сообщение говорит о «протоколе извлечения», – сказал Маркус. – Прежде чем мы перейдём к формату обсуждения, я хотел бы зафиксировать ключевой вопрос: извлечение – чего именно. И куда. Нейроантенны, которые использовались для передачи Сообщения, присутствуют у всех шести членов экипажа «Кассини-IV» – то есть у всех нас. Что планируется извлечь через них. Это вопрос, который мы должны исследовать в первую очередь, прежде чем обсуждать политические последствия.
– Политические последствия, – медленно произнёс Адаму, – возможно, уже не поддаются управлению.
– Всё поддаётся управлению. – Маркус говорил ровно. – Вопрос только в цене.
Это было ложью, и Адаму это знал, и оба понимали, что это ложь. Но это была ложь, которую нужно было произнести – просто чтобы зал начал двигаться, потому что зал, застывший в тишине, не принимает решений.
Делегат от Европейского союза – Хелена Фолкерт, немка, специалист по международному праву, умная женщина с привычкой говорить точно и много, – подняла руку.
– Если принять содержание Сообщения как достоверное, – сказала она, – то речь идёт о заявленном намерении некой внешней стороны провести операцию над человеческой популяцией без её согласия. Это квалифицируется как…
– Как ситуация, для которой у нас нет юридической квалификации, – перебил её Маркус мягко. – И именно поэтому нам нужно обсудить это здесь, а не в комитетах. Хелена, я понимаю вашу точку зрения. Фиксируем: юридическая сторона вопроса требует отдельного рассмотрения. Что ещё?
Говорить начали сразу несколько голосов. Маркус слушал – не всё, главное: тональности. Страх звучал как предположения, выраженные в сослагательном наклонении. Гнев звучал как констатации, выраженные в условном. Растерянность звучала как вопросы, ответы на которые все присутствующие уже знали.
Он знал этих людей. Девятнадцать лет в политике – сначала парламент, потом Исполнительный совет, последние шесть – Генеральный секретарь. Он знал, кто принимает решения в стрессе, кто нуждается в консенсусе, кто ищет формулировку, которую можно будет объяснить избирателям. Он знал, что сейчас происходит в этом зале, примерно так же, как дирижёр знает, что происходит в оркестре.
Проблема была в том, что пьесу он слышал впервые.
– Маркус.
Голос Пауло Эстевеса – советника по безопасности, сидевшего справа от него. Эстевес был из тех людей, которые никогда не говорили вслух того, что нужно было сказать тихо. Он наклонился:
– Вашингтон.
Маркус скосил взгляд на планшет в его руке. Экстренное уведомление: приоритетный канал, Управление ФБР. Время – пятнадцать минут назад.
Он прочитал. Прочитал ещё раз.
Библиотека Конгресса. Физическое хранилище – подземный комплекс в Вирджинии, семь уровней. Там хранили резервные копии печатных изданий, не подключённые к сети: рукописи, первые издания, уникальные документы. Вещи, которые существовали в единственном экземпляре. Пожар начался одновременно на трёх уровнях. Спринклерная система была отключена – не повреждена, именно отключена, вручную, кем-то, кто знал, где находятся узлы управления.
Двадцать семь секций. Восемьдесят два процента фонда.
Маркус убрал планшет, не изменив выражения лица. Это был навык, который он оттачивал годами: получать плохие новости публично и не показывать этого. Сейчас оно пригодилось.
– Коллеги, – сказал он, когда зал немного успокоился, – я прошу дать мне несколько минут для консультации. Мы продолжим через пять минут.
Он встал. Эстевес – следом.
В коридоре Маркус остановился у окна. Женевское озеро было видно между зданиями – синее, совершенно неподвижное в этот безветренный день. Зеркало. Отражение неба, которое здесь, на Земле, всегда было другим, чем то, которое описывала его дочь по видеосвязи из марсианских колоний: там небо было работой, здесь – фоном.
– Видеозаписи? – спросил он.
– Одна камера на третьем уровне зафиксировала двух человек в защитных костюмах, – сказал Эстевес. – Лица закрыты. Манипуляции с системой пожаротушения. Они знали расположение.
– Это не случайные люди.
– Нет.
– Это люди, которые имели доступ к технической документации или работали в библиотеке.
– Расследование ведётся.
Маркус смотрел на озеро. На его поверхности не было ни одной лодки – движение на озере перекрыли неделю назад, после первых митингов. Вода была идеальной и мёртвой.
– Это начало, – сказал он.