Эдуард Сероусов – Мерцание (страница 9)

Стеллаж перед ним был заполнен предметами, которые не должны были существовать. Вечный лёд – куб размером с кулак, не тающий, пока рядом сидит якорь. Хронофрагменты – осколки чего-то, в которых время текло иначе; один из них показывал вчера, другой – завтра, третий – ничего, потому что «ничего» тоже было временем, просто пустым. Мерцающие яблоки в прозрачных контейнерах – фрукты, выросшие на границе двух физик, с разными свойствами в разных направлениях.

Рин стабилизировал их. Это была его работа. Сидеть рядом и слушать – так он это называл, хотя «слушать» было неточным словом. Мир вокруг него шумел – беспорядочно, хаотично, как радиопомехи на старом приёмнике. Его присутствие делало шум тише. Артефакты переставали мерцать, становились стабильными, товарными.

За это ему платили меньше, чем охраннику.

– Эй, Батарейка, – голос сзади. Гарун, владелец лавки, толстый мужчина с усами и вечно потными руками. – Ты там не уснул?

– Не уснул, – ответил Рин, не оборачиваясь.

– Хорошо. Клиент через десять минут. Будет смотреть хронофрагменты. Сиди ровно.

Рин не ответил. Гарун потоптался за его спиной, потом ушёл куда-то вглубь лавки.

Сорок одна минута до конца смены.

Рин смотрел на артефакты и думал о Марте. Они переписывались иногда – редко, урывками, когда находилось время и связь была стабильной. Она рассказывала о школе, об уроках адаптивной физики, о том, что одноклассники называют её «плотной». Он рассказывал о Рынке, о Гаруне, о том, что тени теперь мерцают – новый симптом, появившийся в последний месяц.

Марта была странной. Не в плохом смысле – просто другой. Она была якорем, как и он, но её якорность была… больше. Глубже. Она стабилизировала мир не потому, что научилась, а потому, что была такой. Рин слушал мир. Марта – была миром. Или частью мира. Или чем-то между.

Он не завидовал ей. Зависть была бы глупостью: её жизнь была не лучше его, просто другая. Её использовали масштабнее – не как батарейку для лавки с артефактами, а как что-то посерьёзнее. Он не знал, что именно, но догадывался. Полное Слияние, о котором шептались на Рынке. Конвергенты. Конец мира или начало нового.

Марте было двенадцать. Ему – четырнадцать. Они были детьми, и их использовали, как использовали любой ресурс.

Добро пожаловать в новый мир.

– Клиент, – голос Гаруна. – Батарейка, сиди смирно.

Рин сел смирно. Это тоже была часть работы – не двигаться, не привлекать внимания, быть фоном. Батарейки не разговаривают с клиентами. Батарейки сидят и делают своё дело.

Клиент был высоким, в дорогом костюме – редкость на Рынке Зоны. Рин видел его боковым зрением: острое лицо, седина на висках, глаза, которые смотрели на артефакты оценивающе, как на скот перед покупкой.

– Хронофрагменты, – сказал клиент. – Покажите.

Гарун засуетился, доставая контейнеры. Рин продолжал сидеть, стабилизируя. Мир шумел вокруг него – приглушённо, на границе восприятия. Он делал его тише.

Это было всё, что он умел. Всё, чему его научила жизнь.

Тридцать девять минут до конца смены.

Рейкьявик, вечер того же дня.

Лена вернулась домой поздно – второй раунд тестов затянулся, потом был разбор данных с Юн, потом – отчёт для Совета, который она писала в машине по дороге. Марта сидела в своей комнате; из-под двери пробивался свет.

Лена постояла в коридоре, глядя на эту полоску света. Потом постучала.

– Войди, – голос Марты.

Она вошла. Марта сидела на кровати с планшетом в руках; на экране – что-то с динозаврами. Длинные тёмные волосы были распущены, падали на плечи.

– Как ты? – спросила Лена.

– Нормально. – Марта отложила планшет. – Устала. Тесты были долгими.

– Я знаю. Мне жаль.

Марта посмотрела на неё – тем своим взглядом, слишком взрослым для двенадцатилетней.

– Не жалей. Это нужно.

Лена села на край кровати. Комната была знакомой – динозавры на стенах, минералы на полке, – но сейчас казалась чужой. Или Лена чувствовала себя чужой в ней.

– О чём ты говорила с доктором Юн? – спросила Марта.

– О тестах. О результатах.

– И?

Лена помолчала.

– Ты очень сильный якорь, – сказала она наконец. – Сильнее, чем мы думали.

– Я знаю. – Марта подобрала ноги, обхватила колени руками. – Я чувствую это. Когда я рядом – мир слушается. Не потому что я хочу. Просто… слушается.

– Это пугает тебя?

Марта подумала.

– Нет. Это просто есть. Как рост или цвет глаз. – Она помолчала. – Но то, что другие хотят от меня из-за этого… вот это пугает иногда.

Лена почувствовала – с задержкой – острый укол чего-то. Вины? Страха? Любви?

– Я не дам им тебя использовать, – сказала она.

Марта посмотрела на неё. В её глазах было что-то похожее на печаль.

– Мам, – сказала она тихо. – Ты уже даёшь.

– Что?

– Тесты. Институт. Совет. Ты приводишь меня туда, потому что они просят. Ты пишешь отчёты о моих результатах. Ты… – она не договорила.

– Я пытаюсь защитить тебя. Если они знают, на что ты способна, если они понимают…

– Они хотят меня использовать, – перебила Марта. – Не понять. Использовать. И ты им помогаешь.

Слова были острыми – пугающе острыми для ребёнка. Лена почувствовала, как что-то сжимается внутри.

– Я… – начала она.

– Я не виню тебя, – сказала Марта быстро. – Я понимаю. У тебя нет выбора. У нас обеих нет. – Она отвела взгляд, посмотрела на стену с динозаврами. – Просто… не говори, что защищаешь меня. Это неправда.

Тишина. За окном – ночной Рейкьявик, огни домов, далёкий шум ветра.

Лена хотела возразить. Хотела сказать, что всё делает ради Марты, что её мотивы чисты, что материнская любовь важнее всего остального. Но слова застряли в горле, потому что она не знала, правда ли это.

Юн была права. Она говорила о дочери как о проекте. Смотрела на неё и видела кандидата на точку кристаллизации.

Когда это началось? Когда она перестала видеть просто ребёнка?

– Марта, – сказала Лена.

– М?

– Я люблю тебя.

Марта не сразу ответила. Она сидела неподвижно, глядя на стену, и её профиль в свете лампы казался острым, почти взрослым.

– Я знаю, – сказала она наконец. – Но…

Она повернулась, посмотрела на мать.

– Ты меня любишь так же, как раньше?

Вопрос повис в воздухе – простой, детский, невыносимый.

Лена открыла рот, чтобы ответить.