Эдуард Сероусов – Латентные формы (страница 4)

– Вызов отправлен? – спросил он.

– Да, скорую, – сказала Ней и потянулась к Кире. – Кира, не двигайся—

– Она не двигается, – сказал Илья. – Отойди.

Он присел рядом с конструкцией. Не рядом с Кирой – рядом с балкой. Смотрел на фиксаторы – деформированные при падении, заблокированные под нагрузкой, – потом на стену, потом на угол, под которым лежал основной вес рамы. Кира смотрела на него снизу, со своей позиции на полу. В его лице не было паники. Была та ровная, рабочая сосредоточенность, которую она иногда замечала, когда он работал с оборудованием: проблема существует, проблему надо решить, всё остальное – потом.

– Скорая сколько?

– Минут двадцать, – сказал один из техников.

Илья не ответил. Он смотрел на второй сегмент рамы – который лежал сейчас чуть в стороне, криво, на опоре из обломка кабельного короба. Опора была ненадёжной. Это было видно.

– Кира. – Он посмотрел на неё. – Где болит?

– Предплечье. – Голос получился ровным. Она не понимала, как, но получился. – Под балкой. Боли не чувствую, только давление и жар, это ишемия, – зачем она объясняла, он, вероятно, знал, – онемение не началось, значит, нервы ещё—

– Сколько ты тут лежишь?

– Не знаю. Четыре минуты, пять.

Он снова посмотрел на второй сегмент рамы. На опору. На угол. Кира видела, что он считает – не математически, что-то другое, телесное. Расчёт, который происходит в руках и плечах, а не в голове.

– Нельзя сдвинуть? – спросил один из техников.

– Нельзя. Сдвинете – второй сегмент уйдёт. – Илья встал. – Скорая через двадцать минут не успеет.

Тишина. Не длинная – несколько секунд. Но плотная.

– Ней, – сказал Илья. – Аварийный медкомплект. В третьей лаборатории, нижний ящик у входа. Бегом.

Ней побежала.

Илья опустился на колени рядом с Кирой – не у балки, теперь рядом с ней. Смотрел на неё. Не на руку – на лицо. В его взгляде было что-то, что Кира не могла категоризировать и поэтому просто фиксировала: он смотрел, как смотрят на человека, которому собираются сказать что-то, что этот человек уже знает, но должен услышать.

– Кира, – сказал он. – Я знаю. Ты знаешь. Давай.

Она не спросила, что именно. Она знала. Она знала уже несколько минут – с того момента, когда её мозг завершил свой маленький клинический анализ и вернул результат, который ей не понравился, но который был точным: конструкция нестабильна, до второго обрушения – вопрос минут, скорая не успеет, и её правую руку, зажатую между балкой и стеной, нельзя освободить не разобрав конструкцию, которую нельзя разобрать, потому что это вызовет второе обрушение. Из этого уравнения выходило одно решение. Она знала его за несколько минут до того, как он сказал.

Кира кивнула.

Ней вернулась с аварийным комплектом. Илья открыл его одним движением – не глядя, как открывают вещи, которые открывали много раз. Лигатура, местный анестетик, скальпель, зажимы – компактный набор для остановки кровотечения в полевых условиях. Не для ампутации. Для ампутации здесь не было правильного инструмента. Это тоже Кира знала.

– Закатай рукав до плеча, – сказал Илья технику. – Выше, ещё. Хорошо.

Укол анестетика – три точки вдоль предплечья, выше зоны компрессии. Кира чувствовала укол, потом – нарастающее онемение, которое шло волной от плеча вниз, и это онемение было, как ни странно, облегчением: жар стал тише, давление стало тише, и остался только звук – Илья дышал ровно, инструменты в его руках не звенели. Кира смотрела в потолок. Потолок был стандартный, панельный, с одним освещением – то ли лампа мигала сама по себе, то ли это было ненадёжное освещение ненадёжного модуля.

– Смотри на потолок, – сказал Илья. – Не вниз.

– Я смотрю на потолок.

– Хорошо.

Руки у него не дрожали.

Она потом думала об этом – о руках, которые не дрожали. Это требовало либо исключительного самообладания, либо опыта, при котором самообладание становится рефлексом. Илья Мортенсен – бывший военный инженер, потом – технический специалист МИМО. Она знала о нём примерно это. Что означало «военный инженер» в конкретных практических навыках – она не спрашивала. Сейчас его руки не дрожали, и это было важнее биографических деталей.

Аспирантка Ней стояла у стены. Один из техников – держал Кире плечо, твёрдо, правильно, без лишних слов: кто-то из них имел медицинскую подготовку, или просто понимал, что нужно делать. Второй техник смотрел в сторону – отвернулся, и Кира не осуждала его за это. Она бы тоже отвернулась, если бы могла.

Она не кричала.

Это тоже не было выбором. Анестетик работал, работал достаточно, и боль – та, которая всё равно была поверх анестетика – была тупой, дистанционной, как боль во сне. Кира дышала. Считала панели на потолке: одна, две, три, четыре, пять, одна трещина в третьей панели, шесть, семь. Потолок был в порядке. Потолок не делал ничего плохого.

Потом конструкция сдвинулась.

Не обрушилась – сдвинулась, медленно, с тяжёлым металлическим скрипом: второй сегмент начал ехать, именно так, как Илья и предсказывал, – и Кира почувствовала, как давление меняется, и Илья сказал что-то, очень коротко, одно слово, которое она не разобрала, – и потом давление ушло, и кто-то тянул её за плечо, тащил от стены, быстро, и она отползала, и в этом движении было что-то отчаянное и некрасивое, как всё настоящее.

Второй сегмент конструкции рухнул через семь секунд.

Кира сидела у противоположной стены. Смотрела на то место, где была её рука. Там была повязка – тугая, правильная, без крови поверх, Илья был быстрым, – и там был конец её правого предплечья, забинтованный, уже не болящий, уже почти нереальный, как часть тела в зоне онемения перестаёт ощущаться своей и становится просто предметом.

Ней стояла рядом с Кирой. Что-то говорила.

Кира не слышала. Она смотрела на конструкцию – на то, что под ней теперь. Под балкой, в пыли и осколках кабельного короба, лежало что-то, о чём она думала с той же клинической отстранённостью: это была моя рука. Там – тридцать два сантиметра предплечья, восемь костей запястья, пять пальцев. Там – двенадцать лет морфолингвистической практики в правой руке. Там – перчатки, которые я надевала каждый день, и ощущение отклика через графеновую сетку, и мизинец Острика с его красивым предложением.

Там – диалог, который я вела двенадцать лет.

Кира закрыла глаза. Открыла. Ней говорила: «Скорая через пять минут, Кира, ты меня слышишь, скорая едет, всё хорошо».

Всё хорошо, – повторила про себя Кира. Это было неточно, но не принципиально.

Илья присел рядом. Не говорил. Смотрел на неё – так же, как смотрел до того, только теперь в этом взгляде не было вопроса.

– Спасибо, – сказала Кира.

Он кивнул. Только это.

Скорая приехала через четыре минуты – быстрее, чем сказали. Госпиталь был в двадцати минутах езды по Ленинградскому шоссе, и эти двадцать минут Кира помнила фрагментами: потолок машины скорой помощи (тоже панельный, другой рисунок), два медика, которые делали что-то с давлением и что-то говорили друг другу медицинским языком, который она понимала – нет, регистрировала – и ни один из терминов не был тревожным, все в норме, всё стабильно, только вот.

Только вот.

В госпитале – ещё несколько часов, которые слились в технологический процесс: стабилизация, дообработка культи, вопросы, ответы, подписи, оформление. Кира отвечала точно и по существу. Один из врачей сказал: «У вас хорошая реакция на стресс», и Кира подумала: нет, у меня просто нет другого регистра. Она не сказала это вслух.

Илья был в приёмном отделении – она увидела его через стеклянную перегородку, когда её везли на коляске, – и он не пытался войти или что-то сказать, просто сидел на жёстком пластиковом кресле с бумажным стаканом кофе, который явно остыл, и смотрел в планшет. Или делал вид, что смотрит. Кира не была уверена.

К вечеру её оставили в палате – стандартной, двухместной, вторая кровать пустая – с культёй в регенеративной повязке, капельницей и тихим гулом мониторов. Кто-то из персонала объяснил про протез: временный вариант, нейроинтерфейсный, последнее поколение, придут завтра утром – подбор и калибровка.

– А регенерация? – спросила Кира.

Молодой врач – ей было, наверное, лет двадцать восемь, она смотрела на Киру с выражением профессиональной осторожности, которую Кира узнавала по собственным лицевым мышцам в сложных случаях, – сказала:

– Это будет зависеть от ряда факторов. Состояние культи, течение заживления. Мы обсудим варианты позже, когда всё стабилизируется.

– Я морфолингвист, – сказала Кира. – Высшей категории. Специализация – регенерация конечностей.

– Я знаю, – сказала врач. Немного мягче. – Именно поэтому мы обсудим варианты позже. Вам сейчас нужно спать.

Это тоже было точным наблюдением.

Протез появился на следующее утро – в буквальном смысле: принесли в небольшом кейсе, разложили на прикроватном столике, откалибровали к нейроинтерфейсу примерно за сорок минут. Технический специалист – молодой мужчина с татуировкой морфолингвистического символа на запястье (кто-то из своих, из медицинской среды) – объяснял, что делает, методично и без снисходительности. Кира следила. Задавала вопросы, которые он не ожидал – они касались точности синаптической передачи и процента задержки в нейронных маршрутах при смене захвата. Он посмотрел на неё, потом ответил.