Эдуард Сероусов – Латентные формы (страница 3)

В шесть вечера Кира была дома.

Квартира в Васильевском – двухкомнатная, функциональная до аскетизма – встретила темнотой и тем характерным отсутствием запаха, которое бывает в пространстве, где живёт один человек и не готовит. Кира разулась, поставила планшет на зарядку, налила воды. Открыла холодильник, закрыла холодильник. Открыла снова и достала контейнер с остатками риса, потому что рис был там и других вариантов не просматривалось.

Звонок пришёл в семь.

Видеосвязь, Хельсинки. На экране появилась Анна – фон кабинета, стена с наградами, которую Кира видела так часто, что воспринимала как обои. Анна сидела прямо – всегда прямо, экзоскелет не давал slouch даже если бы она хотела – и смотрела с тем выражением, которое означало «я хочу поговорить о чём-то и не знаю, как начать».

– Привет, – сказала Кира.

– Привет. – Пауза. – Как день?

– Стандартно. Три сеанса, все завершены. Граве опять использовал жёсткий паттерн на втором отклонении.

– Ты его всегда замечаешь.

– Он всегда это делает.

Анна немного улыбнулась – не весело, скорее узнавая. Кира знала это выражение: ты – моя дочь.

– Как плечо? – спросила Анна.

– Хорошо получилось. Шумный коллектив, но в итоге – хорошо.

– Шумные сложнее?

– Шумные интереснее.

Анна кивнула. Ещё пауза. Кира ела рис прямо из контейнера, держа его на колене, потому что тарелку надо было мыть, а мыть было лень.

– Ты хорошо выглядишь, – сказала Анна.

Ты хорошо выглядишь означало: я хочу сказать что-то другое и не говорю.

– Ты тоже, – ответила Кира.

Обе помолчали. В паузе между ними – как всегда в паузах между ними – было что-то, что занимало пространство. Не враждебное. Просто плотное: двадцать лет вещей, которые можно было бы произнести, если бы обе не знали заранее, чем это закончится. Разговорами, после которых молчать становилось ещё труднее. Поэтому молчали сразу.

– Ты видела последнюю публикацию Саймона? – спросила Анна. Нейтральная территория: наука.

– Про когерентность паттернов в сельскохозяйственных зонах?

– Да. Он показывает корреляцию с частотой встречных предложений в клинических коллективах за последние полгода.

– Я видела. Методология слабая – выборка маленькая, временной диапазон недостаточен для выводов.

– Но идея?

Кира поставила контейнер на стол. – Идея интересная. Если «Вердант» действительно масштабировал ускоренный диалог настолько, насколько говорят цифры в приложении… – она остановилась. – Ты думаешь, это связано?

– Я думаю, что корреляция – не причинность. – Анна смотрела прямо. – Но я думаю, что мы не спрашивали правильных вопросов достаточно долго. И встречные предложения – это одно из тех мест, где могли бы начать.

Кира не ответила сразу. Она смотрела на мать – на экзоскелет, который Анна носила уже двадцать лет; на её левую руку, которая лежала на столе с характерной осторожностью хорошо тренированной доминанты. Правая – на подлокотнике, чуть ниже уровня стола. Не парализована. Просто – медленная. Результат аутоиммунного каскада, который случился двадцать лет назад после того, как Анна… закрыла что-то. Что именно – Кира знала в общих чертах. Деталей мать не рассказывала.

– Ты звонила по делу? – спросила Кира.

Анна снова улыбнулась – по-другому. – Нет. Просто хотела услышать голос.

«Хотела услышать голос» у Анны означало: я беспокоюсь и не скажу об этом прямо.

– Всё хорошо, – сказала Кира. – Правда.

– Я знаю.

Они ещё немного поговорили – о конференции в Хельсинки на следующей неделе, о том, что Кире стоило бы представить там доклад по долгосрочным показателям диалоговой регенерации, о погоде (у Анны шёл снег, первый в этом году, что было аномально рано), – и попрощались без лишних слов. Обе сказали «пока». Обе нажали на отбой примерно одновременно.

Кира смотрела на тёмный экран.

Потом встала, убрала контейнер, поставила чайник, достала из ящика стола планшет для личных записей – не рабочий, другой. В нём было мало что: несколько незаконченных текстов, подборки статей, которые она собиралась перечитать, список книг, которые так и не прочитала. И – папка с паттернами, которую она вела с самого начала практики. Каждый интересный «акцент», каждое необычное встречное предложение, каждый случай, когда клеточный коллектив предлагал что-то достаточно красивое, чтобы запомнить.

Сегодняшний мизинец Острика она добавила. Зарисовка паттерна – восстановленная по памяти, приблизительная. Подпись: 12%↑ плотность, хрящ. Отклонён. Функционально нейтрально.

Потом добавила другой знак: ?

Поставила чайник. Пока он кипел, открыла новостную ленту – бегло, как открывают перед сном: просмотреть заголовки, убедиться, что мир не взорвался, закрыть.

Голосовое сообщение от Ильи: «Починил. Реле действительно особенное. Не окисление – микротрещина в кристалле. Откуда – не знаю. Буду разбираться».

Она ответила: «Хорошо».

Заголовки: парламентские слушания по «Акту о морфологической целостности» перенесены на октябрь. Новый доклад Тихоокеанского альянса по морфодиалогу в аквакультуре. Выступление Виктории Чэнь на биоэтическом форуме в Осло – Кира на секунду притормозила, но не открывала. Погода. Экономика. «Вердант Дайнамикс» увеличивает квартальный прогноз на восемь процентов – снова, третий квартал подряд.

Потом – между погодой в Арктике и ценами на биополимеры – короткая заметка. Четыре строки, приоритет низкий, источник – региональное экологическое агентство:

«Томская область, Западная Сибирь. Экологическая служба зафиксировала изменение структуры растительности на площади около двухсот квадратных километров в районе реки Кеть. Предполагается нетипичное развитие грибковых или паразитических форм. Экспедиция запланирована на октябрь. Угрозы населённым пунктам нет».

Кира листнула дальше.

Чайник закипел.

Глава 2. Ампутация

Исследовательская станция МИМО – периферийный модуль, Ленинградская область Пятница, 17 сентября 2091 года

Авария произошла в 11:42 утра, и Кира потом думала – не сразу, позже, когда стало можно думать – что в ней не было ничего, заслуживающего называться судьбой. Никакого трагического масштаба. Сбой в энергосистеме периферийного модуля – третий за год, и на третий все уже стали пожимать плечами, потому что инфраструктуру ремонтировали по заявкам, а заявка на третий модуль стояла в очереди за двумя более срочными. Монтажная конструкция над инженерным коридором держалась на магнитных фиксаторах, которые питались от той же линии. Когда линия упала, фиксаторы отпустили.

Кира шла по коридору, потому что шла в кофейную зону. Это был единственный повод – кофе и, возможно, бутерброд, потому что она пропустила завтрак и желудок об этом напоминал. Если бы она позавтракала, она прошла бы там на двадцать минут раньше. Если бы не пропустила завтрак – не шла бы в то время. Она потом несколько раз прокрутила эту арифметику и каждый раз останавливалась в точке, где арифметика переставала работать и начиналось что-то, для чего у неё не было слов, кроме «случайность» – и это слово ничего не объясняло и ничему не помогало.

Первое – давление.

Не удар: она не видела, что падает, только вдруг – что-то ударило по правому плечу, и она упала, и конструкция – стальная балка, монтажная рама, несколько метров кабеля, – упала вместе с ней, и рука оказалась зажата между балкой и правой стеной коридора. Не острая боль: давление. Абсурдное, почти обиженное – как если бы кто-то схватил руку и не отпускал, и Кира сначала подумала: «Надо встать», – и попыталась встать, и обнаружила, что не может.

Тридцать секунд или три минуты – она не могла потом вспомнить точно – она лежала на полу и давление было давлением и только давлением, и разум работал чётко: сбой энергосистемы, конструкция, надо кричать, кто-нибудь услышит. Она крикнула. Получилось. Где-то за поворотом коридора – звук шагов.

Потом пришёл жар.

Не снаружи – изнутри, из-под давления. Кира знала, что это не жар. Она знала – клинически, с той частью мозга, которая продолжала работать как справочник, – что это разрушение ткани. Ишемия: прекращение кровоснабжения при компрессии сосудов, клеточный метаболизм переходит на анаэробный режим, накопление лактата, ацидоз. Жар – интерпретация болевых рецепторов, потому что у боли этого типа нет правильного слова и мозг говорит «жар», хотя это не жар.

Потом – запах.

Металл – это была балка. Но под металлом, тоньше, сладковатее: что-то тёплое и органическое, чего в холодном металлическом коридоре быть не должно. Кира вдохнула и поняла – не подумала, именно поняла, телесно, без слов, – что запах идёт от неё. Это мышечная ткань. Белки денатурируют при длительной ишемии. Это я, – сформулировал её мозг с той клинической точностью, которая в другое время была бы профессиональным рефлексом, а сейчас была единственным способом не потерять нить. Это мои мышцы. Это белки.

Она кричала всё равно. Это тоже не был выбор.

Их набежало четверо – двое техников из лаборатории за поворотом, аспирантка Ней с третьего этажа (она потом не могла объяснить, как оказалась здесь так быстро), и Илья. Илья появился последним – он был в лаборатории инструментальных систем, дальше всех, но двигался так, что выглядело как «первым»: вошёл в коридор, остановился у входа, оценил. Два удара взглядом: конструкция – Кира – снова конструкция.