Эдуард Сероусов – Латентные формы (страница 2)
Потом стёрла вторую строку. Она не нужна была в протоколе. Она нужна была Кире – и Кира в ней не нуждалась.
В коридоре второго корпуса пахло по-другому: полимер и что-то металлическое, вентиляционное. Здесь лаборатории стояли плотнее, двери – тоньше, и через них просачивались звуки: гул оборудования, иногда – голоса. Кира шла мимо с планшетом в руке, думая о следующем сеансе – через полтора часа, пациентка с дисплазией плечевого сустава, случай сложнее – и не думала ни о чём другом.
Из-за двери с табличкой «Лаборатория инструментальных систем, 214» донеслось:
– Ну и дрянь же… да погоди, не трогай третье реле, я сказал не трогай…
Потом – хруст, как будто что-то пластиковое встретилось с чем-то металлическим и проиграло.
– Отлично, – сказал голос – ровно, без интонации. – Просто отлично.
Кира остановилась у двери. Посмотрела в прямоугольное окно на уровне глаз.
Илья Мортенсен сидел на полу. Это было само по себе необычно: Илья принципиально не сидел на полу ни в каких обстоятельствах – Кира знала это, потому что несколько раз видела, как он выбирает стоять у стены, лишь бы не садиться. Какое-то старое правило, вероятно связанное с тем периодом его биографии, который он никогда не обсуждал. Но сейчас – сидел, потому что калибровочный модуль лежал перед ним на полу в разобранном состоянии, запчасти веером, и очевидно, что работать с этим стоя было неудобно.
В руке у него была маленькая отвёртка. Он держал её как скальпель – точно, без лишнего усилия. Перед ним – плата с кристаллическими контактами, один из которых, судя по положению Ильи, был именно тем третьим реле, которое не надо было трогать, но которое кто-то (вероятно, сам Илья) только что потрогал.
Он не поднимал голову. Мозг явно полностью занят коммуникацией с неодушевлённым предметом.
– Контакт третьего реле, – произнёс он – не ей, просто вслух, как говорят, когда думают, – окислился. Что само по себе невозможно, потому что здесь контролируемая среда. Значит, или среда не контролируемая, или контакт особенный. Оба варианта меня не устраивают.
Кира смотрела на него через стекло. Что-то в этом – в Илье на полу, в разобранной плате, в интонации, с которой он излагал претензии к физической реальности, – было абсолютно, успокаивающе нормальным. Не патетичным. Не значимым. Просто человек, которого что-то сломалось, и он его чинит, и он недоволен, и завтра починит и забудет.
Илья поднял голову.
Они смотрели друг на друга через стекло примерно секунду.
Кира улыбнулась. Не широко – просто уголки губ.
Илья посмотрел на неё с выражением человека, который видит коллегу у своей двери в рабочий день и не находит в этом ничего требующего специального реагирования. Потом вернулся к плате.
Кира пошла дальше.
Дверь была в конце коридора – там, где второй корпус стыковался с третьим через переходник. Сам переходник был стеклянным, с видом на внутренний двор МИМО – сейчас серый, сентябрьский, с мокрыми плитами и голубятником на крыше соседнего корпуса, – и Кира всегда немного замедляла шаг в этом месте. Не специально. Просто замедляла.
Табличка была небольшой, матированный металл: «Лаборатория синтетических организмов. Проект "Поколение-0". Вход по допуску уровня IV».
У Киры был допуск уровня III. Всегда был III, потому что её специализация – регенерация конечностей, и «Поколение-0» к этому не относилось. Она могла бы запросить расширение: достаточно заполнить форму, обосновать научный интерес, подождать две недели на рассмотрение. Она ни разу не подавала заявку.
За дверью гудели системы жизнеобеспечения. Тихо, равномерно – как гудит большой аквариум, только без воды. Или с водой, она не знала точно. Она никогда не видела, что там.
«Поколение-0» существовало в МИМО с 2040-х. Ксеноботы – синтетические организмы, собранные из клеток шпорцевой лягушки без генетической модификации, первоначально созданные в рамках исследования клеточной агентности. За полвека они изменились: не через эволюцию в дарвиновском смысле, без отбора и мутаций, а через что-то, для чего у биологии пока не было точного термина. Самоорганизация? Дрейф? Ересь коллеги Вернера – «морфологическое взросление» – была красивой, но недоказуемой. Что доказуемо: колония сейчас не была тем, что закладывали в 2040-х. Насколько «не тем» – Кира знала только из публикаций. Которых было немного. Данные «Поколения-0» публиковались скупо.
Она прошла мимо двери, как всегда проходила мимо.
Ещё не сейчас.
Лаборатория Граве располагалась в правом крыле, рядом с основными морфокамерами. Томас Граве – морфолингвист высшей категории, специализация общая, двенадцать лет практики, хорошие показатели по базе данных – был на полчаса раньше расписания, что само по себе ни о чём не говорило. Кира заглянула в смотровое окно.
Пациент – мужчина лет пятидесяти, Кира не знала его имени – лежал в стандартном положении. Левая рука на подлокотнике камеры, три пальца в регенеративной фазе – значит, второй или третий сеанс. Граве стоял у пульта, перчатки уже надеты, концентрация на лице.
Ничего необычного.
Через минуту Граве сделал то, что Кира видела ещё раньше, чем он сделал: биометрические показатели на экране – она смотрела на них через боковой монитор в коридоре, доступный дежурному персоналу – показали «встречный паттерн». Клеточный коллектив пациента что-то предлагал. Второй раз подряд, судя по пометке в колонке «история сеанса»: «Отклонение – 1».
Теперь – «Отклонение – 2».
Граве отклонился к пульту, набрал последовательность, и на мониторе появилось обозначение, которое в жаргоне называлось «жёсткий паттерн»: принудительная трансляция стандартной конфигурации с подавлением встречной активности. Клетки не просто направляются – они блокируются в их попытке предложить. Как выключить микрофон у говорящего.
Технически это было законно. Протокол допускал «жёсткий паттерн» в случаях, когда встречная активность клеточного коллектива отклоняется от целевой более чем на два стандартных отклонения или наблюдается трижды подряд. Здесь – второй раз. Граве применил на вторым.
Кира смотрела.
Двадцать минут спустя – конец сеанса. Пациент сел в кресле, медленно, поднял руку к лицу, посмотрел на пальцы. Три пальца. Полностью сформированные – быстрее стандарта, «жёсткий паттерн» давал форсированный темп роста. Двигались хорошо. Пациент сжал руку в кулак. Разжал. Поднял пластиковый стакан с подлокотника, взял нормально, уверенно.
Всё работало.
На лице – Кира видела через стекло – было не облегчение. Не радость. Что-то растерянное. Пациент смотрел на пальцы с выражением человека, который получил то, что заказывал, и обнаружил, что не знает, что с этим делать.
– Это… нормально? – спросил он. Кира не слышала – читала по губам и по интонации, которую можно было угадать через стекло.
Граве что-то ответил. Кивнул. Жест: «Адаптация, несколько недель, всё пройдёт».
Пациент кивнул тоже. Не убеждённо.
Кира отошла от окна.
Она знала это ощущение – не первично, но по аналогии, по тому, что рассказывали пациенты, которые попадали к ней после чужих «жёстких паттернов». «Это не мои», – так говорили. Иногда прямо. Чаще – описательно, долго, пытаясь объяснить что-то, для чего не было точного языка: пальцы двигаются, слушаются, всё работает, но внутри – что-то не замкнулось. Как замок, который открывается не тем ключом: механизм работает, просто рука всегда знает, что ключ чужой.
Клетки построили то, что им сказали. Не то, что они предложили бы.
Монолог, не диалог.
В коридоре Кира остановилась у окна – не того, которое смотрело во двор, а торцевого, на канал. Сентябрьский Петербург, мелкий дождь, вода в канале – стальная, непросвечивающая. Она стояла смотрела на воду примерно тридцать секунд. Ровно столько, сколько нужно, чтобы ярость – не яркая, не горячая, а тихая и старая, как хроническая боль – немного отступила на фон.
Граве не был плохим специалистом. Граве был нормой. Большинство морфолингвистов работали так – «хирурги» по убеждению или по привычке, контролировали процесс, не слушали предложения, и результат
Кира тратила.
Не из альтруизма. Из принципа, который она могла сформулировать технически: паттерн, предложенный клеточным коллективом на основе биографии конкретного тела, в среднем на восемь-двенадцать процентов превосходит стандарт по долгосрочным функциональным показателям. Это было в её диссертации. Это было в трёх последующих публикациях. Комиссия по стандартам МИМО приняла это к сведению и не изменила протоколов: «жёсткий паттерн» по-прежнему допустим со второго отклонения.
Она тратила ещё и поэтому: потому что это бесило её тихой старой яростью каждый раз.
Вода в канале была стальной.
Кира убрала планшет под мышку и пошла на следующий сеанс.
Пациентка с дисплазией плечевого сустава заняла три часа вместо полутора: клеточный коллектив у неё был «шумным» – много встречных предложений, быстрых, перебивающих друг друга, как несколько людей, говорящих одновременно. Кира любила такие случаи и ненавидела одновременно: шумный коллектив требовал постоянного внимания, не давал расслабиться ни на секунду, но в итоге – давал результат, который «тихий», послушный коллектив не дал бы. Плечо вышло хорошим. Лучше, чем у двадцатипятилетней по анатомическому атласу – с поправкой на реальную биографию этого конкретного плеча, которое сорок лет было правым плечом женщины, которая работала с виолончелью.