Эдуард Сероусов – Корабль Тесея (страница 5)
Потом – звёзды.
Эта мысль пришла к нему через три года, когда Солнце превратилось в яркую точку среди тысяч других. Он лежал в каюте, смотрел на потолок и пытался вспомнить её губы, её слова, последнее сообщение, которое он не услышал.
Он не знал. Не помнил. Сигнал оборвался, охранник утащил его прочь, и теперь – теперь между ними было три световых года пустоты, и он никогда не узнает.
Элиас-2, думал он, проснётся с этой дырой в памяти. Элиас-3, Элиас-4 – все они будут нести её в себе. Вопрос без ответа. Последние слова, которых он не услышал.
Он закрыл глаза.
За иллюминатором сиял Млечный Путь – сто миллиардов звёзд, и ни одна из них не знала ответа.
Они всё равно полетели.
Не вопреки этому. Благодаря этому.
Часть I: Прибытие
Глава 1: 423 года
Корабль «Тесей», орбита Проксимы Центавра. 7 сентября 2570 года.
Звезда была неправильной.
Элиас стоял на капитанском мостике – если можно назвать мостиком полусферическую комнату с проекционными экранами вместо стен – и смотрел на Проксиму Центавра. Красный карлик висел в пустоте: тусклый, холодный, размером с монету на вытянутой руке. Свет его не грел – он окрашивал всё в оттенки ржавчины и запёкшейся крови.
Четыреста двадцать три года он летел к этой звезде. Субъективно – непрерывно. Физически – умирая шесть раз.
Элиас поднял руку и посмотрел на неё. Пальцы были его – те же линии на ладони, тот же шрам над костяшкой указательного (порезался о край консоли в год сто двенадцать, память сохранилась через все итерации). Но клетки, из которых состояла эта рука, были выращены тридцать лет назад. Мозг, который управлял этими пальцами, существовал ещё меньше – двадцать девять лет, семь месяцев, четырнадцать дней с момента последнего переноса.
Элиас-1 умер в году восемьдесят первом. Элиас-2 – в сто шестьдесят втором. Элиас-3, Элиас-4, Элиас-5, Элиас-6 – каждые восемьдесят лет новое тело, новый мозг, та же память. Та же любовь к женщине, которая умерла три с половиной века назад.
Он был седьмой копией человека, который стоял у стеклянной стены космопорта и не услышал последних слов жены.
Проксима мигнула – или ему показалось. Красные карлики славились вспышками: магнитные бури, выбросы плазмы, смертоносное излучение. «Тесей» был защищён, но Элиас всё равно напрягся. Четыреста двадцать три года паранойи не выветриваются за одно утро.
– Навигационная система, – произнёс он вслух. – Статус орбиты.
Голос корабля ответил мгновенно – нейтральный, бесполый, слегка механический:
– Стабильная орбита на высоте четыреста двадцать тысяч километров от Проксимы b. Апогей – четыреста двадцать три тысячи. Перигей – четыреста семнадцать тысяч. Период обращения – сорок семь часов двенадцать минут.
Четыреста двадцать. Четыреста двадцать три. Числа, которые преследовали его всю жизнь.
– Показать планету.
Экран сместился. Проксима b выплыла из-за края кадра – каменный шар, приливно заблокированный к своей звезде. Одна сторона вечно смотрела на красное солнце; другая – в бездну. Между ними, на границе света и тьмы, теоретически могла существовать жизнь.
Теоретически.
Элиас увеличил изображение. Терминаторная зона – полоса вечных сумерек – тянулась от полюса к полюсу. Горы, равнины, что-то похожее на высохшие русла рек. Но никаких признаков биосферы. Никаких огней на ночной стороне. Никаких…
Он замер.
На орбите планеты что-то было.
– Увеличить сектор семь-четыре, – приказал он, и голос его звучал ровно, хотя сердце уже билось быстрее.
Изображение прыгнуло. Структуры проявились из темноты – и Элиас забыл, как дышать.
Они были огромны. Кольца, сферы, формы без земных аналогов – словно кто-то взял геометрию Эвклида и вывернул её наизнанку. Материал поверхности не отражал свет Проксимы – он поглощал его, переваривал, выплёвывал обратно в спектре, который человеческий глаз воспринимал как мерцание на границе восприятия.
Структуры двигались. Медленно, почти незаметно – но двигались. Одно из колец поворачивалось вокруг своей оси; сфера пульсировала, то сжимаясь, то расширяясь; нечто, похожее на многогранник с бесконечным количеством граней, разворачивалось изнутри себя.
– Корабельный ИИ, – сказал Элиас, и его голос не дрогнул. Почти. – Зафиксировать объекты. Классификация.
Пауза – длиннее обычной.
– Объекты не соответствуют известным природным формациям. Размер крупнейшего объекта – приблизительно четыреста километров в диаметре. Спектральный анализ материала… – ещё одна пауза. – Не идентифицирован. Рекомендация: классифицировать как искусственные структуры неизвестного происхождения.
Искусственные.
Четыреста двадцать три года. Расстояние, которое свет преодолевал за четыре года и три месяца. Он пролетел его за четыре столетия – и теперь смотрел на то, ради чего, возможно, всё это было.
Или на то, что убьёт их всех.
– Есть сигналы? – спросил он. – Радио, лазер, что угодно?
– Сканирую… – Пауза затянулась на целую минуту. Элиас чувствовал, как капли пота выступают на висках. – Обнаружен направленный сигнал. Источник – крупнейший объект на орбите. Сигнал адресован «Тесею».
Элиас сел. Ноги подкосились сами – он не планировал, не собирался, просто вдруг оказался в кресле, и руки его вцепились в подлокотники.
– Они знали, – произнёс он. – Они знали, что мы летим.
– Сигнал содержит математические последовательности, – продолжил корабельный ИИ, игнорируя его слова. – Простые числа, константы, геометрические соотношения. За ними следует структурированный блок данных. Предварительный анализ указывает на попытку установить протокол коммуникации.
– Они ждали нас.
Четыреста двадцать три года. Свет от Земли достигал Проксимы за четыре года. «Тесей» стартовал в 2147-м. Если Проксимиане – или как их называть – наблюдали за Солнечной системой, они могли засечь запуск. Могли рассчитать траекторию. Могли подготовиться.
Они ждали четыреста девятнадцать лет.
– Передать сигнал на мой личный терминал, – сказал Элиас. – И разбудить экипаж.
Кают-компания «Тесея» была спроектирована для четырёх человек – и за четыреста лет успела стать чем-то большим. Стены, изначально серо-стальные, покрывали слои истории: рисунки Лиры-3 (она увлекалась каллиграфией), фотографии, распечатанные Маркусом-4 (виды Земли, которую никто из них больше не увидит), сухие цветы из гидропоники, прикреплённые Амарой-2. Каждая итерация экипажа оставляла свой след – и теперь кают-компания выглядела как геологический разрез, где каждый слой рассказывал свою историю.
Элиас вошёл первым. Он всегда входил первым – привычка командира, которую он не мог и не хотел менять.
Лира уже была там.
Она сидела за столом, и перед ней лежал бумажный блокнот – тот самый, который она держала в руках перед стартом, четыреста двадцать три года назад. Не тот же физически, конечно: бумага давно истлела бы. Но каждая Лира переписывала содержимое в новый блокнот, добавляя свои записи. Традиция. Ритуал. Способ не сойти с ума в пустоте между звёздами.
– Ты видела? – спросил Элиас.
Лира подняла голову. Ей было биологически около пятидесяти – азиатские черты, морщинки вокруг глаз, очки в тонкой оправе (дань традиции, зрение давно исправлено). Она выглядела усталой – но это ничего не значило. Лира всегда выглядела усталой.
– Я смотрела три часа, – сказала она. – Не могла оторваться.
– Три часа?
– Я проснулась раньше. Сбой в моём цикле сна, ничего серьёзного.
Элиас кивнул и сел напротив. Они знали друг друга четыреста двадцать три года – или не знали вовсе, если считать, что каждые восемьдесят лет они умирали и рождались заново. Он помнил Лиру-1: молодую, взволнованную, сжимающую блокнот как талисман. Помнил Лиру-3, которая неделю не выходила из каюты после первого переноса – осознание того, что она умерла и стала кем-то другим, ударило её сильнее остальных. Помнил Лиру-5…
Нет. Эти воспоминания он предпочитал не трогать.
– Что ты думаешь? – спросил он.