– Среди них есть умеренные. Веррикс – их представитель – верит в добровольный выбор. Она не будет принуждать.
– А неумеренные?
Пауза.
– Радикалы. Они верят, что страдание – неотложно. Что ждать добровольного выбора – это позволять существам мучиться в тюрьме "я". Что принуждение – милосердие.
– И что они сделают?
– Они уже делали. Триста сорок тысяч ваших лет назад – корабль расы, которую вы бы назвали "поющими". Они прилетели, как вы. Они отказались от "освобождения". Радикалы… освободили их. Принудительно.
Лира почувствовала, как по спине пробежал холод.
– Что это значит? «Освободили принудительно»?
– Сканирование. Уничтожение оригинала. Создание тысяч копий. Слияние копий в единое сознание. Растворение индивидуальности.
– Они… уничтожили их?
– Они освободили их. По своим понятиям. По нашим – да, уничтожили.
Лира обернулась к Элиасу. Его лицо было белым.
– И это может случиться с нами?
– Не сейчас. После того случая были введены ограничения. Новые расы защищены… некоторое время. Пока не сделают выбор.
– Какой выбор?
– Телепортация. Через червоточину. Это их тест. Если вы согласитесь – вы примете их философию. Если откажетесь – вы подтвердите нашу.
– А если мы не сделаем ни того, ни другого?
– Тогда вопрос останется открытым. И радикалы… получат повод для беспокойства.
Лира медленно выдохнула.
– Вы предупреждаете нас.
– Да.
– Почему?
Долгое молчание. Форма на экране мерцала – словно внутри неё шла какая-то борьба.
– Потому что я устал, – сказал Сетерион наконец. – Четыре целых семь десятых миллиона лет – это много. Даже для нас. Я видел, как мы уничтожаем друг друга. Видел, как раса за расой прилетает к нам и становится разменной монетой в нашем споре. Я не хочу, чтобы это повторилось.
– И ещё… – пауза. – Ты напоминаешь мне кое-кого. Кого-то, кого я потерял давно.
– Кого?
– Это история для другого разговора. Сейчас – запомни то, что я сказал. Радикалы опасны. Веррикс – умеренна, но она не контролирует радикалов. Ваш выбор имеет значение – не только для вас. Для всех.
Связь оборвалась.
Экран погас.
Лира сидела в тишине рубки, глядя на тёмный экран.
Элиас подошёл и положил руку ей на плечо.
– Лира?
– Я в порядке.
– Нет, не в порядке.
Она невесело усмехнулась:
– Ты слишком хорошо меня знаешь.
– Четыреста двадцать три года практики.
Она встала. Ноги держали, хотя она не была уверена, что они должны.
– Мне нужно… подумать. Записать. Обработать.
– Конечно. – Элиас убрал руку. – Но потом – поговорим. Со всеми. Это касается всего экипажа.
– Да. Потом.
Она вышла из рубки и пошла по коридору. Не в архив – в свою каюту. Ей нужно было остаться одной.
Каюта была маленькой – двенадцать квадратных метров, как у всех. Койка, стол, терминал, иллюминатор с видом на красноватое сияние Проксимы. На стене – её рисунки: каллиграфия, которой она увлекалась когда-то. Традиция, начатая Лирой-3.
Лира села за стол и открыла блокнот.
Чистая страница смотрела на неё – белая, бесконечная, требующая заполнения.
Она взяла ручку.
«Запись от восьмого сентября, год пятьсот семидесятый по земному календарю. Говорит… нет, пишет Лира Вэй. Седьмая итерация.
Сегодня я слушала запись Лиры-5. Ту, что она сделала за неделю до пятого переноса.
Она боялась. Так сильно боялась, что едва могла говорить. Она знала, что умрёт – по-настоящему, не метафорически. Знала, что её тело разберут на атомы, а кто-то другой проснётся с её памятью и решит, что он – это она.
Она была права.
Я – та, кто проснулся. Не Лира-6 – я, Лира-7, но это не важно. Мы все – те, кто проснулся. Копии, которые верят, что они оригиналы.
Я помню её страх. Помню, как она сидела перед микрофоном, как у неё дрожали руки, как голос срывался. Я помню всё это – как факты, как информацию, как данные в базе памяти.
Но я не чувствую этого страха.
Он остался там. С ней. С женщиной, которая умерла двести двадцать три года назад.
Сетерион – Проксимианин, Континуалист, существо, которому четыре с лишним миллиона лет – сказал мне, что это разделяет их цивилизацию. Одни верят, что квалиа – субъективные переживания – это суть. Что копия, которая помнит страх, но не чувствует его – это не тот же человек. Другие верят, что информация – всё. Что память о страхе – это и есть страх.
Они воевали из-за этого. Убивали друг друга. Уничтожили девяносто четыре процента своей цивилизации.
И до сих пор не знают, кто прав.
Я тоже не знаю.
Лира-5 сказала: "Лира-6 – не я. Она – копия, которая верит, что она – это я".
Она была права?
Или Лира-6 была права, когда сказала: "Я не краду – я продолжаю"?
Я не знаю. Я не знаю, кто я. Я не знаю, умерла ли Лира-5 – или продолжилась во мне. Я не знаю, чувствовала ли она то, что я чувствую сейчас – или её чувства умерли вместе с ней.
Единственное, что я знаю: Лира-8 прочитает эту запись. Когда-нибудь. После очередного переноса. Она откроет этот блокнот, найдёт эти слова – и подумает то же, что я подумала о Лире-5.
"Бедная Лира-7. Она так боялась. Но всё обошлось. Я здесь. Я жива. Я – это она".
И она будет неправа.
