Эдуард Сероусов – Конвой 71: Субстрат (страница 13)

– Коммандер Вестергорд, – голос – мужской, мягкий, с лёгким акцентом, с интонацией человека, который привык начинать фразы осторожно, как начинают ходить по тонкому льду. – Это доктор Сисе, «Лагранж-3». Извините, что… Послушайте, мне нужно показать вам кое-что. На «Лагранж-3». Лично.

Пауза. Инга слышала его дыхание – чуть учащённое, чуть неровное. Дыхание человека, который знает то, чего не хочет знать.

– Это не может подождать? – спросила Инга. Не потому что могло – а потому что устав требовал спросить.

– Нет, коммандер. Дело в том, что… Нет. Не может.

Инга посмотрела на экран. «Лагранж-3» – зелёная точка среди зелёных точек. 1.2 тонны лишней массы. Восемь процентов лишней энергии. Рейдеры, которые шли именно к нему.

И теперь – нейрофизик, который хочет показать что-то. Лично.

– Принято, – сказала Инга. – Буду через четыре часа. Конец связи.

Она выключила канал. Посмотрела на мостик – Прия за консолью, Чен за навигацией, Корнеева за связью. Синий свет, гул вентиляции, запах кофе, который остыл два часа назад и теперь пах картоном.

Четыре часа до «Лагранж-3».

Она не знала, что ей покажут. Но знала – с той холодной уверенностью, которая приходит не из логики, а из десяти лет службы, из десяти лет, когда совпадений не бывает, – знала, что ей не понравится.

Глава 5: Двенадцать

Шаттл «Стокгольма» – не шаттл, а пристыкованная капсула на шесть человек, официально именуемая «модуль межкорабельного трансфера», неофициально – «гроб». Два метра в длину, полтора в ширину, полтора в высоту. Привод – сжатый азот, импульс – 40 м/с, дальность – 60 километров. Ни сидений, ни иллюминаторов: входишь, пристёгиваешься к стене, закрываешь шлем, и капсула выплёвывает тебя в пустоту, как косточку из вишни. Пять минут полёта – пять минут в темноте и тишине, если не считать шипения азота и собственного дыхания. Потом – стыковка с принимающим шлюзом, металлический лязг захватов, и ты на месте.

Инга летела одна.

Пять дней прошло с боя. Пять дней, которые она потратила на то, чтобы убедиться: звонок Сисе – не паранойя учёного, которому показалось лишнее на приборах. Она запросила у «Арбитра» полную техническую документацию «Лагранж-3» – сверила с данными энергопотребления, которые получала в общем отчёте конвоя. Восемь процентов. 1.2 тонны лишней массы. Она не стала посылать Сисе запрос по открытому каналу – вместо этого перешла на закрытый, тот самый, по которому он позвонил. Два коротких разговора. В первом она спросила: «Что конкретно?» Он ответил: «Лучше увидеть. Дело в том, что… мне нужно, чтобы вы увидели сами. Прежде чем я скажу, что это.» Во втором она спросила: «Это связано с 1.2 тоннами?» Он замолчал на четыре секунды. Потом: «Да.»

Пять дней. Она не могла улететь раньше: после боя – приведение корабля в порядок, проверка систем, пересчёт боекомплекта, доклады «Бхопалу». Рутина, которая была не рутиной, а необходимостью – потому что рейдеры отступили, а не ушли, и где-то в темноте, за пределами сенсоров, два буксира остывали, ждали, думали.

Но теперь – пять минут в «гробу», в темноте, в скафандре, который пах потом и резиной уплотнителя, – и стыковка.

Лязг. Шипение выравнивания давления. Зелёный огонь – «герметичность подтверждена». Инга расстегнула карабины, открыла люк и выплыла в приёмный шлюз «Лагранж-3».

Другой мир.

Не «Стокгольм» – тот был военным кораблём: тесным, жёстким, каждый квадратный сантиметр отвоёван у пустоты и имеет функцию. «Лагранж-3» был грузовиком – гражданским, старым, просторным по-другому: коридоры шире, потолки выше, но освещение – тусклее, и стены – не крашенный металл, а голый алюминий, матовый, в царапинах и вмятинах двенадцати лет эксплуатации. Пахло иначе: тот же рециркулированный воздух, но с другой нотой – не озон и кофе, а масло и нагретый пластик. Запах работающего грузовика, которому не меняли фильтры по графику, а когда «начнёт пахнуть».

Сисе ждал её у шлюза. Она видела его впервые лично – на инспекции перед вылетом он был в списке научного персонала «Лагранж-3», но Инга не помнила его лица, только имя и должность. Теперь – лицо: худое, тёмное, с высоким лбом и глазами, которые смотрели на неё с выражением человека, готовящегося к неприятному разговору, – не страх, не тревога, а та особая собранность, которая бывает у врачей перед тем, как сообщить диагноз.

– Коммандер, – он протянул руку. Рукопожатие – сухое, крепкое, короткое. – Спасибо, что прилетели. Я понимаю, что это…

– Показывайте, – сказала Инга.

Он кивнул. Не обиделся на краткость – принял, как принимают погоду. Повернулся и поплыл вдоль коридора, цепляясь за поручни. Инга – за ним. Магнитные ботинки она не надевала: в невесомости быстрее без них, а ей не нужно было шагать – нужно было добраться.

Коридор, поворот, ещё коридор. Мимо камбуза – запах разогретой пасты и чьё-то «добрый день, коммандер» от кого-то из экипажа, лицо которого мелькнуло и исчезло. Мимо двери с табличкой «Капитан» – закрытой. Мимо лабораторного закутка Сисе – открытого, экран на стене, планшеты на столе. К тяжёлой герметичной двери в конце коридора: «Контейнерный отсек. Доступ – по допуску».

Сисе приложил карту. Дверь скользнула.

Холод ударил, как стена. Минус тридцать – контейнерный отсек не отапливался. Скафандр Инги был рассчитан на это, но лицо – открытое, визор поднят – обожгло мгновенно: щёки, лоб, нос. Она опустила визор. Мир стал зелёным – тактическая проекция, которая здесь была не нужна, но Инга не стала переключать.

Отсек открылся – длинный, белый, холодный. Ряды контейнеров на рамах, стерильный свет, пар гелия – медленные облака, плавающие между рядами, как призраки. Гудение криосистем – глубокое, утробное, чувствуемое скорее телом, чем ушами.

Сисе плыл впереди, уверенно, привычно – он знал этот отсек, как хирург знает операционную. Мимо первого ряда, второго, третьего. Контейнеры – белые цилиндры, метр двадцать в длину, шестьдесят сантиметров в диаметре, промаркированные синей полосой и серийным номером. Сорок пять штук. Стандарт.

Девятый ряд – последний. За ним – пустота: шесть метров до переборки.

Сисе остановился. Повернулся к Инге. Его лицо за визором – серьёзное, собранное.

– Вот, – он указал на переборку. – Видите?

Инга смотрела. Стена. Серая, гладкая, ровная. Два лючка обслуживания. Маркировка: «Техническая зона».

– Что я должна видеть? – спросила она.

– Сварной шов, – сказал Сисе. – По периметру. Свежий. И нет заклёпок. Эта переборка – нештатная. Её поставили позже. Недавно.

Инга подплыла ближе. Провела пальцем по шву – гладкий, чистый, без окисления. Посмотрела на поверхность – ровная, без углублений. Он был прав: переборка была новой.

– За ней, – продолжил Сисе, и его голос стал тише, осторожнее, – за ней минимум двенадцать криоквантовых контейнеров с Φ-субстратом. Я зафиксировал дистанционно. Их нет в манифесте.

Инга молчала. Три секунды – стиснутые зубы, хруст в челюсти, привычный, как удар сердца. Потом:

– Покажите данные.

Сисе достал планшет. На экране – Φ-спектр. Не тот, который Инга видела в отчётах – грубый, общий, для администраторов. Этот – детальный, для специалиста: плотность цвета, структура, форма. Она не всё понимала – но поняла главное: за стеной что-то есть.

– Сисе, – сказала она. – Мне нужно это увидеть. Не на экране. Лично.

Он кивнул. Как будто ждал.

– Я привёз монтажный резак.

Монтажный резак – инструмент для ремонта обшивки, стандартный, из комплекта «Лагранж-3». Не военный: плазменный, маломощный, рассчитан на алюминий толщиной до двадцати миллиметров. Переборка – пятнадцать. Должен справиться.

Инга держала резак. Сисе – аварийный фонарь и огнетушитель. Положение – нелепое: двое взрослых людей в скафандрах, зависших в невесомости перед стеной, один – с инструментом, другой – с фонарём, как дети, которые решили вскрыть запретную дверь в подвале.

– Начинаю, – сказала Инга.

Резак загудел – высокая нота, зубная, от которой сводило скулы. Плазменная дуга коснулась металла, и переборка начала плавиться: белая точка, расширяющаяся в линию, капли расплавленного алюминия, которые отлетали от стены и плыли в невесомости – маленькие, яркие, оранжевые, как светляки. Искры – спирали, закручивающиеся в невесомости, медленные, красивые, нелепо красивые: как будто кто-то рассыпал горсть золотой пыли, и она отказалась падать.

Инга вела резак по дуге – полукруг, метр в диаметре, достаточно, чтобы пролезть в скафандре. Металл поддавался: пятнадцать миллиметров, не десять, но резак справлялся. Запах – даже через фильтры скафандра – горелый алюминий, сладковатый и металлический одновременно. Вибрация – через руки, через перчатки, через кости: резак дрожал, как живой, и передавал свою дрожь дальше.

Четыре минуты. Полукруг завершён.

Инга выключила резак. Тишина – нет, не тишина: гудение криосистем, которое никуда не делось, и теперь, после визга резака, казалось оглушительным.

Она упёрлась ладонью в вырезанный лист и толкнула. Металл подался – не сразу, с сопротивлением, как дверь, которую не открывали давно, – и отвалился внутрь, в темноту за переборкой. В невесомости он не упал – поплыл, медленно вращаясь, и исчез в черноте.

Лязг. Где-то внутри лист ударился обо что-то и замер.

Темнота. За дырой в переборке – темнота. Абсолютная, как в «гробу» шаттла, как в космосе за бортом. Только холод – из проёма хлынул воздух, ещё холоднее, чем в отсеке: минус сорок, может быть, минус пятьдесят, Инга почувствовала это даже сквозь скафандр – лицо, подбородок, щёки.