Эдуард Сероусов – Контрвес (страница 7)
Первый день.
Он отвернулся от иллюминатора.
— Работай, — сказал он Амин. — Сколько нужно.
Она кивнула и повернулась к экрану.
Уэбб вернулся в кресло. Достал планшет с координатами, которые продиктовал ему Ито. Посмотрел на них. Убрал обратно в карман.
Интерком на его подлокотнике щёлкнул.
— Капитан, — сказала Чен. — У нас проблема с метрикой. Амин говорит, что это... серьёзно.
Уэбб смотрел на планшет в своём кармане.
— Серьёзнее двух трупов?
Тишина. Долгая — секунды три. Это была нехарактерная для Чен пауза; она обычно отвечала немедленно.
— Да, — сказала Чен наконец.
Глава 3. 90 дней
Лейла Амин не спала двадцать два часа.
Это был не рекорд — на четвёртом курсе аспирантуры она не спала сорок один час подряд перед защитой диссертации, и ещё помнила то странное, почти прозрачное состояние, в которое впадал мозг после тридцати шести, когда перестаёшь думать словами и начинаешь думать напрямую структурами. Сейчас было похожее, но не такое. Сейчас не было прозрачности — была только усталость и данные, и между ними она прокладывала путь методично, как прокладывают дорогу сквозь лес: дерево за деревом, шаг за шагом, не поднимая взгляда, потому что если поднять взгляд и увидеть весь лес целиком, то можно остановиться.
Она не поднимала взгляда.
Научная лаборатория «Маргелова» занимала примерно треть палубы С — небольшой отсек с тремя рабочими станциями, двумя серверными стойками и стеной, отведённой под экраны, которые сейчас показывали данные метрических сенсоров в шести разных визуализациях одновременно. Лаборатория пахла кофе — точнее, пахла остывшим кофе, потому что кофемашина в углу работала исправно, но кружки стояли нетронутыми уже пять часов, и то, что было в них, давно превратилось в нечто, имеющее к кофе только историческое отношение. Ещё пахло перегретым пластиком — один из серверов работал на пределе охлаждения, и Чен дважды заходила с предупреждением, что надо бы сбавить вычислительную нагрузку, и оба раза Амин кивала и не сбавляла.
Данные метрических сенсоров появились в первые минуты после выхода из варп-пузыря, когда Амин нажала запись — она всегда нажимала запись, это было рефлексом, привитым ещё научным руководителем: «Лейла, данные, которые ты не записала, — это данные, которых не существует». Потом был взрыв, и ЭМИ, и смерти, и несколько часов, когда ей было не до сенсоров. Потом капитан сказал «работай» — и она начала работать.
Первое, что она увидела: фоновое метрическое поле не было фоновым.
Это было тонко. Настолько тонко, что при другом уровне чувствительности сенсоров она бы это пропустила — списала на инструментальный шум, на остаточную деформацию от схлопывания варп-пузыря, на что угодно. Но «Маргелов» был исследовательским кораблём, и метрические сенсоры на нём стояли военного класса с поправкой на науку — лучшие, что можно было поставить на борт в 2156 году — и они фиксировали то, что другие бы не заметили.
Метрика «плыла».
Не вся. Не хаотично. Она плыла направленно — деформировалась в одном конкретном направлении, медленно, почти неуловимо, как лист бумаги, который медленно скручивается в трубку под воздействием влаги. Амин смотрела на это несколько минут, потом запустила первую модель — предположила, что это остаточный эффект схлопывания пузыря, просчитала затухание. Модель не сошлась. Затухания не было. Эффект нарастал.
Она запустила вторую модель.
Потом третью.
Примерно на четвёртом часу работы, когда сервер уже пах горячим пластиком и три кружки кофе стояли нетронутыми в ряд, она поняла, что именно видит. Не потому что расчёт закончился и дал ответ — нет, расчёт ещё шёл. Просто в какой-то момент все кривые на экране сложились в паттерн, который она узнала. Не из опыта — из теории. Из работы Финацци и коллег, написанной ещё в 2009 году, за полтора века до того, как варп-привод стал реальностью. Из раздела «нестабильность метрики при формировании и коллапсе пузыря Алькубьерре».
Она откинулась в кресле и закрыла глаза.
По-арабски, тихо, для себя — она сказала что-то, что в переводе означало бы примерно «это не может быть тем, чем я думаю».
Потом открыла глаза. Запустила четвёртую модель.
Расчёт занял ещё три часа.
Не потому что математика была сложной — математика была понятной, пугающе понятной, она ложилась в уравнения как будто специально для них написанная. А потому что Амин перепроверяла каждый шаг, каждый параметр, каждое допущение, и перепроверяла снова, потому что результат, который она получала, был таким, что ошибка где-нибудь в исходных данных была бы хорошей новостью.
Ошибки не было.
Варп-пузырь «Маргелова» при выходе вблизи массивного тела — планеты, Эхо-1, которая в точке выхода была на расстоянии 0,1 астрономической единицы — создал деформацию метрики пространства-времени. Обычно при выходах в открытом межзвёздном пространстве эта деформация рассеивалась — незначительная, быстро затухающая, теоретически предсказанная и практически безопасная. Но вблизи массивного тела математика менялась. Гравитационное поле планеты взаимодействовало с деформацией так, что вместо затухания начинался каскад — самоусиливающийся процесс, при котором деформация не рассеивалась, а нарастала, медленно и неотвратимо, захватывая всё большую область пространства.
На экране это выглядело как красные линии, уходящие вверх.
Не к какому-то пределу, не к плато — вертикально вверх, экспонентой, к точке, которая в математике называлась сингулярностью и которую Амин в своих расчётах обозначила аккуратной красной меткой с числом рядом.
Число было: 90.
Плюс-минус пять.
Девяносто дней до того, как деформация метрики достигнет критической точки. До того, как в этой точке пространства возникнет гравитационная сингулярность. До того, как сингулярность начнёт поглощать всё в радиусе двух астрономических единиц.
Планета Эхо-1 находилась в 0,41 а.е. от своей звезды.
«Маргелов» сейчас стоял на орбите в 0,1 а.е. от Эхо-1.
Всё — планета, корабль, всё, что было в радиусе двух а.е. от точки коллапса — будет уничтожено.
Три миллиарда человек.
Амин некоторое время сидела перед экраном и смотрела на красные линии. Потом взяла одну из кружек с давно остывшим кофе и выпила её до дна. Это было неприятно — холодный, горький, перестоявший напиток, — но это было что-то конкретное, физическое, что помогало оставаться в теле, а не улететь куда-то в область математических абстракций, где девяносто дней и два астрономических единицы казались просто числами, а не смертью.
Потом она встала, вышла из лаборатории и пошла на мостик.
Уэбб сидел в командирском кресле и пил кофе. Настоящий, горячий — Нкоси принёс ему откуда-то, пока Амин работала, и Уэбб держал кружку обеими руками, как будто она была чем-то важным. На мостике был тихий час — не потому что всё хорошо, а потому что все уже сделали, что могли сделать прямо сейчас, и ждали следующего.
Нкоси дремал в пилотском кресле — вертикально, не откидываясь, что говорило о том, что это была не настоящая дремота, а состояние готовности с закрытыми глазами. Чен сидела за инженерской консолью и читала распечатки — бумажные, опять же. Ито больше не было.
Амин остановилась на пороге мостика.
Уэбб посмотрел на неё. Она видела, как он читает её лицо — он умел это делать быстро и точно — и видела момент, когда он прочитал.
— Чен, — сказал он спокойно. — Буди всех. Брифинг через пять минут.
Их осталось четверо.
Уэбб, Нкоси, Чен, Амин. Больше на борту не было никого — «Маргелов» изначально шёл с минимальным экипажем, потому что межзвёздный перелёт в девять месяцев в относительно пустом пространстве не требовал большого количества людей, а каждый лишний человек — это лишний кислород, лишняя еда, лишнее рабочее тело. Пять человек отправились. Осталось четыре.
Они стояли в небольшом полукруге перед главным обзорным экраном, на котором Амин вывела свои расчёты. Красные линии, уходящие вверх. Число в углу: 90 ±5.
Амин говорила. Она старалась говорить медленно, избегала слишком длинных предложений, не думала вслух — это был не тот момент, когда нужно думать вслух, нужно было передать выводы, только выводы, чётко и без лишнего.
— Варп-прыжок вблизи Эхо-1 создал каскадную деформацию метрики, — сказала она. — Это теоретически предсказанный эффект — были работы, которые его описывали, — но он считался статистически незначительным при штатном использовании привода в условиях открытого космоса. Вблизи массивного тела условия нештатные. Деформация не затухает. Она нарастает.
— Темп нарастания? — спросил Уэбб.
— Экспоненциальный. Медленно в начале — сейчас мы почти не видим изменений от часа к часу. Но ближе к девяностому дню темп резко возрастёт.
— Точка невозврата.
— Примерно шестьдесят пятый день. После этого — даже если мы сделаем всё правильно — остановить коллапс станет значительно труднее. — Она сделала паузу, потому что слово «невозможно» было следующим в этой фразе, но она пока не была готова его произносить. — Предпочтительно действовать до шестидесятого.
Нкоси смотрел на красные линии. Чен смотрела в пол, что-то считая в уме.
— Что останавливает коллапс? — спросил Уэбб.
— Обратная деформация. — Амин указала на экран. — По сути — второй варп-прыжок, который создаст деформацию противоположного знака. Математически это гасит первичную волну. Это единственный известный мне метод, который имеет теоретическое обоснование и соответствует нашим текущим возможностям.