Эдуард Сероусов – Контрвес (страница 5)

Двадцать восемь. Двадцать шесть. Двадцать четыре.

Девять g давили на грудную клетку, как плита. Нкоси дышал через зубы — на вдохе грудь не хотела расширяться, приходилось заставлять. Кровь в сосудах давила вниз, и сосуды давили обратно, и где-то на периферии зрения это ощущалось как пульсирующие вспышки в углах экрана. Он не обращал на них внимания. Руки держали штурвал.

Восемнадцать километров.

Пятнадцать.

Двенадцать.

— Нкоси, — произнёс Уэбб. Один раз. Тихо.

— Знаю.

Десять.

Восемь.

Нкоси увёл нос корабля вправо и вверх одновременно, в движение, которое было неправильным с точки зрения орбитальной механики но правильным с точки зрения геометрии дистанции — добавить последние метры там, где ракета не успела скорректироваться.

Шесть километров.

Пять.

Три целых семь.

Взрыв.

Уэбб увидел его не как взрыв — в вакууме нет огненного шара. Была вспышка: белая, мгновенная, без нарастания — просто её не было, и потом она была, заполнив весь обзорный экран на долю секунды, за которую мозг успел только зафиксировать факт. Потом экран потемнел — автоматические фильтры сработали, защищая сенсоры от перегрева.

Потом пришёл ЭМИ.

Это не было ударом в физическом смысле — никакой волны давления, никакого звука. Это был электромагнитный импульс, распространившийся сферой во все стороны от точки взрыва, и там, где он достигал металла и проводов, он оставлял за собой выжженные схемы и мёртвые экраны.

Часть мостика погасла.

Не всё — экранирование сработало, базовый военный стандарт выдержал большую часть, — но навигационная консоль Ито вспыхнула ярко-жёлтым и умерла. Два боковых экрана на посту Амин. Левая половина инженерной консоли Чен. И — это Уэбб почувствовал скорее по изменению звука двигателей, чем по приборам — что-то снаружи.

— Чен, — сказал он. — Доклад.

— Одну секунду. — Пауза, заполненная звуком, которого раньше не было: аварийные индикаторы начали мигать с задержкой, один за другим, и каждый издавал тихий, сухой щелчок при включении. — Навигационная консоль — потеря. Сенсорный массив левого борта — потеря. Радиаторы охлаждения — повреждены. Третий и четвёртый внешние, частично пятый. Мощность реактора... — Долгая пауза. — Шестьдесят процентов. Тепловой отвод критически ограничен.

Шестьдесят процентов. Уэбб сложил цифры в уме. Маневровые — пятьдесят процентов от номинала. Лазер ПРО — ограниченно. Жизнеобеспечение — штатно, но без резерва.

— Герметичность? — спросил он.

— Проверяю по секциям.

Уэбб уже знал ответ — не потому что данные пришли, а потому что воздух на мостике изменился. Тонко, почти неуловимо: температура упала на полградуса, и вентиляция стала чуть громче, компенсируя разницу давления. Откуда-то — от кормы или от правого борта — тянуло едва слышным свистом, который на частоте ниже нормального слышимого диапазона ощущался скорее как вибрация в костях.

— Секция четыре, — сказала Чен. — Разгерметизация. — Пауза, которая была на полсекунды длиннее, чем нужна была для передачи информации. — Там Коул.

Уэбб встал. Сделал три шага к консоли Чен, посмотрел на схему корабля на её экране: секция четыре, оружейный технический отсек, правый борт, метка красная.

— Переборки задраены?

— Автоматика сработала. Секция изолирована.

— Давление в секции?

— Ноль.

Ноль. Мгновенная декомпрессия.

Дженнифер Коул была оружейным техником. Она работала в секции четыре каждую смену, потому что там находился арсенал рельсотрона, и она любила его как живое существо — смазывала, проверяла, разговаривала с ним иногда, когда думала, что её не слышат. Ей было двадцать шесть лет. Уэбб знал её с момента формирования экипажа.

Он убрал это. Не выбросил — убрал. На потом. Сейчас — работа.

— Ито, — сказал он. И осёкся, потому что вспомнил: консоль Ито мертва.

Ито стоял у своего поста и смотрел на чёрный экран. Он не кричал и не паниковал — он стоял с видом человека, которому только что выбили из рук инструмент, и он пытается понять, чем его заменить. На правой щеке у него была кровь — небольшая полоска, от виска к подбородку. Осколок от консоли при взрыве, наверное, или от какого-то внутреннего выброса при декомпрессии соседней секции.

— Ито, — повторил Уэбб. — Что у тебя?

— Консоль мертва. — Голос ровный. — Резервная навигация — планшет, переключусь. Займёт две-три минуты.

— Две. Как ты?

— Нормально.

— Кровь на щеке.

— Осколок. Ничего серьёзного.

Уэбб посмотрел на него. Ито смотрел обратно. Секунда.

— Два самых коротких минуты в твоей жизни, — сказал Уэбб.

— Принято.

Нкоси молчал с момента взрыва. Уэбб посмотрел на него: пилот сидел в кресле, руки медленно разжались со штурвала и лежали теперь на подлокотниках. Он смотрел на экран перед собой — пустой, тёмный, потому что часть приборного щитка тоже потеряла питание.

— Нкоси.

— Живой. — Пауза. — Три километра семьсот.

— Знаю.

— Я старался.

— Я знаю, — сказал Уэбб. — Ты сделал всё правильно.

Нкоси кивнул — не облегчённо, просто принял информацию.

Следующие двадцать минут Уэбб помнил потом как серию отдельных моментов, склеенных вместе: не непрерывный опыт, а стробоскоп. Чен, перебирающая системы корабля с методичностью хирурга, который делает инвентаризацию после операции: это цело, это нет, это можно починить, это нет. Амин, восстанавливающая сенсоры на резервных каналах и получающая первые данные о состоянии орбиты — и останавливающаяся на чём-то в этих данных, хмурящаяся, нажимающая ещё раз. Нкоси, переходящий на резервный пилотный режим и в ручном управлении удерживающий корабль в стабильной орбите, пока основная система перезагружается.

И посередине всего этого — сигнал тревоги из медотсека.

Не громкий. Медицинская тревога была тихой — два коротких тона, потом пауза, потом снова — чтобы не перекрывать боевую тревогу, потому что конструкторы «Маргелова» рассуждали правильно: иногда корабль в бою и кто-то в медотсеке, и надо слышать оба сигнала одновременно.

Уэбб повернулся к интеркому.

— Медотсек, говорит капитан. Доложите.

— Капитан, — ответил голос медика — молодой, Сато, тридцать один год, единственный медик на борту, — у меня Ито. Он потерял сознание у своего поста. Мы его принесли. Там... — Пауза. — Там не только щека. У него аберрация радужки, это может быть начало лучевой болезни. Источник — ЭМИ. Он получил дозу.

Уэбб стоял у интеркома и молчал.

— Сколько?

— Сейчас замеряем. Но визуально — острая лучевая болезнь, первая или вторая степень. Плюс осколок — он прошёл глубже, чем казалось, там внутреннее кровотечение в брюшной полости.

— Ваш прогноз.

Долгое молчание.

— Капитан, у меня нет хирургического оборудования для такой операции. Медотсек рассчитан на первую помощь и стабилизацию. Я могу замедлить. Я не могу остановить.

Уэбб убрал руку с интеркома.