Эдуард Сероусов – Контрвес (страница 10)

Голос пришёл раньше, чем изображение.

Уэбб это запомнил — не потому что это было важно тактически, а потому что голос был таким, что запомнился бы в любом случае. Женский, низкий, без какого-либо акцента — точнее, с акцентом, но таким, который Уэбб не мог опознать ни как один из известных ему. Что-то в интонации было слегка не на своём месте, как слово, которое правильно написано, но неправильно ударение. Говорила она по-русски, потом коротко переключилась на английский, потом обратно — как будто проверяла, что её поняли в обоих вариантах.

— Корвет «Маргелов», — сказал голос. — Меня зовут Рен. Я командор линкора «Прометей». — Пауза, очень краткая, профессиональная. — Я знаю, где вы находитесь и что произошло с вашей метрикой. Я предлагаю переговоры.

Изображение появилось через секунду после этого — чёткое, без помех, с таким качеством, которое резало глаз после привычного зернистого видео их собственных камер. На экране была женщина. Уэбб определил возраст приблизительно — сорок пять, может быть пятьдесят. Коротко стриженная, тёмные волосы с сединой на висках. Форма, которую Уэбб не опознавал — незнакомый крой, незнакомые знаки различия. За её спиной — мостик, большой и тёмный, там что-то двигалось, чьи-то силуэты, но неотчётливо.

Она смотрела в камеру. Прямо и без каких-либо эмоций — не с враждебностью и не с теплотой. Просто смотрела, как смотрит человек, который делает то, что делает много раз, и не ждёт ничего неожиданного.

Уэбб посмотрел на неё. На её форму. На мостик за её спиной.

— Я слушаю, командор Рен, — сказал он.

Она говорила двадцать четыре минуты.

Уэбб засёк время — не намеренно, просто привычка отмечать продолжительность важных разговоров. Двадцать четыре минуты. За это время она рассказала им то, что в другой ситуации заняло бы, наверное, книгу или несколько лет исследований. Рассказала сжато, точно, без лишних слов — так говорит человек, который рассказывал это уже много раз и знает, что важно, а что нет.

Первое: цепь.

Варп-прыжок не просто деформирует метрику. Он создаёт связь — слабую, почти неуловимую, но существующую — между точкой отправления и точкой прибытия. И если в точке прибытия оказывается планета с массой, идентичной точке отправления — планета, которая является, по всей видимости, копией исходной — эта связь усиливается. Резонирует. Создаёт условия, при которых реальность начинает дублироваться. Не сразу, не за один прыжок. Но цепочка копий Земли существует уже очень долго. Кто первый создал первую копию — этого никто не знает. Это потеряно в истории. Но копии существуют. Много. Рен использовала слово «бесконечность» один раз, с интонацией человека, который произносит его не как гиперболу.

Второе: контакт.

Каждый раз, когда две копии Земли узнавали о существовании друг друга, происходило одно и то же. Не сразу, не механически — но с достаточной регулярностью, чтобы считать это закономерностью. Метрика дестабилизировалась. Разворачивался коллапс, подобный тому, который сейчас начался здесь. И не только метрика: социальные системы на обеих планетах реагировали на контакт катастрофически. Религиозные кризисы. Войны. Попытки уничтожить другую копию — «ненастоящих» — прежде чем та уничтожит тебя. Рен перечислила несколько случаев. Без имён планет, без дат, которые что-то значили бы для Уэбба. Просто: «В первом задокументированном случае погибло около восьмисот миллионов человек. Во втором — значительно больше. После пятого случая был разработан протокол».

Третье: протокол.

Цивилизация, к которой принадлежал «Прометей» — Рен назвала её «Эхо-3», что само по себе говорило о многом, — разработала протокол четыреста лет назад. Точнее, не разработала — кодифицировала то, что стало необходимостью после нескольких катастроф. Протокол назывался просто: стерилизация. Когда корабль-нарушитель — любой корабль из любой копии Земли — входил в систему другой копии, «Прометей» или его аналоги прибывали и выполняли две операции. Первая: уничтожение корабля-нарушителя. Не потому что они враги. Просто потому что корабль создал проблему, и проблему нужно устранить. Вторая: стирание памяти. Жители планеты, которые стали свидетелями контакта — все, кто знал, видел, слышал — получали нейрохимическое воздействие через атмосферные носители. Ничего грубого. Просто несколько дней, и конкретные воспоминания о пришельцах исчезали. Планета продолжала жить. Метрика стабилизировалась. Никто ничего не помнил.

Рен говорила об этом ровно. Не оправдываясь, не приукрашивая. Факты.

— Мы провели эту процедуру сорок три раза, — сказала она в какой-то момент. — Сорок один раз капитан корабля-нарушителя принимал условия. Дважды — нет. — Пауза, едва заметная. — Я здесь.

Уэбб сидел в командирском кресле. Руки — на подлокотниках. Неподвижно. Он слушал, и слушал хорошо, и ни одна мышца на его лице не двигалась.

За его спиной — он чувствовал это краем сознания, не оборачиваясь — Нкоси перестал возиться с сенсорами. Чен перестала записывать. Амин стояла у переборки и держала планшет опущенным, потому что забыла, что он у неё в руках.

— И каковы условия? — спросил Уэбб, когда Рен сделала паузу.

— Для вашего экипажа — жизнь. — Рен говорила так же ровно. — Эвакуация на «Прометей». Ваш корабль будет уничтожен: это необходимо, потому что сам факт его существования в этой системе является источником метрической нестабильности. Метрика стабилизируется в течение нескольких недель после устранения нарушителя. Жители Эхо-1 получат стандартную нейрокоррекцию. — Пауза. — Ваш экипаж будет доставлен на Эхо-3. Я хочу быть честной: это означает изгнание. Вы не сможете вернуться на свою Землю. Технология транспортировки существует, но протокол запрещает контакт между копиями, и ваше возвращение создало бы новый эпизод нестабильности.

— Понятно, — сказал Уэбб.

— Эхо-3 — развитая цивилизация. Ваш экипаж получит все условия для достойной жизни. Это не тюрьма. — Рен произнесла последнюю фразу без интонации, не убеждая и не уговаривая. — Я предлагаю это не как угрозу, капитан Уэбб. Я предлагаю это как единственный исход, при котором ваш экипаж жив.

Молчание.

— Мне нужно время, — сказал Уэбб.

— Двенадцать часов.

— Принято.

Экран погас. Рен исчезла.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

Потом Нкоси — медленно, с расстановкой, как человек, который подбирает слова для чего-то, для чего слов в принципе не предусмотрено:

— Ладно. Значит, альтернатива «умереть через девяносто дней» — это «жить, но навсегда остаться в другом мире». — Он помолчал. — Я хочу заметить, что когда мы вылетали, в брифинге об этом ничего не говорилось.

— Томас, — сказала Чен.

— Нет, это важное наблюдение. Должностные инструкции не предусматривали вариант «стать изгнанником в копии Земли из будущего».

— Нкоси, — сказал Уэбб.

— Слушаю, капитан.

— Можешь подготовить расчёт траектории для экстренного выхода из системы? Если нам понадобится уйти быстро.

Нкоси посмотрел на него. Потом на экран, где несколько секунд назад была Рен. Потом обратно.

— Уже делаю, — сказал он.

Амин не сказала ничего, пока все остальные разговаривали.

Она стояла у переборки с опущенным планшетом и думала — Уэбб это видел, потому что Амин думала заметно, это было почти физическим процессом: лёгкое движение губ, движение взгляда вниз и вправо, характерная складка между бровями. Потом она подняла взгляд и посмотрела на Уэбба.

Он посмотрел в ответ. Молча.

— Мне нужно сказать вам кое-что, — произнесла она наконец. — Прежде чем вы примете какое-то решение.

— Говори.

— С точки зрения метрики, — начала Амин, и голос у неё был ровным, хотя Уэбб видел, что ровным он был потому, что она сделала его ровным, — с точки зрения метрики... она права.

Тишина.

— Продолжай, — сказал Уэбб.

— Протокол стерилизации. Устранение нарушителя и нейрокоррекция. С точки зрения стабилизации метрики — это работает. Должно работать. Уравнения, которые описывают развитие коллапса, прямо указывают на то, что устранение источника деформации — то есть нашего корабля — в сочетании с нейрокоррекцией свидетелей, которые могут создавать дополнительную информационную нагрузку на метрическое поле... — Она остановилась. Снова. — Это грубо. Это невероятно грубо с точки зрения механизма. Но это должно работать. Я не могу сказать вам, что она математически неправа.

— Но? — спросил Уэбб.

— Но я не могу сказать вам, что она права в том смысле, в каком слово «права» обычно используется, — сказала Амин. — Потому что математически верное решение и единственно возможное решение — это разные вещи. А я ещё не закончила искать.

— Ты думаешь, есть другое.

— Я думаю, что не знаю. — Она наконец подняла планшет, посмотрела на него. — Я думаю, что девяносто дней — это много времени. Возможно, больше, чем нужно. Возможно, меньше. Я не знаю, капитан. Я честно вам говорю: я не знаю.

Уэбб кивнул.

— Ты сказала то, что нужно, — произнёс он. — Иди работать.

Амин ушла. Чен уже считала что-то на консоли. Нкоси работал с траекторными расчётами и иногда тихо бормотал себе под нос числа.

Уэбб сидел в командирском кресле.

Двенадцать часов.

Он думал о протоколе.

Не о том, что думала о нём Рен — это он уже понял достаточно хорошо. О том, что думал о нём он сам. Сорок три случая. Сорок один раз — согласились. Два раза — нет, и «Прометей» всё равно выполнил своё. Это значило: альтернативы не было в тех случаях. Капитаны, которые отказались, думали, что найдут способ, и не нашли, и умерли вместе с кораблями. Или нашли, но недостаточно быстро.