Эдуард Сероусов – Каскад (страница 4)

Потом открыл снова и набрал другой запрос: UN Space Intelligence Agency.

Организация существовала – он о ней знал в той мере, в какой человек его профессии знал о вещах, которые теоретически имели отношение к его области, но практически никогда не пересекались с его реальной работой. UNIA – Агентство космической разведки ООН – было создано в 2041 году как часть реорганизации ООН после климатических соглашений 2039-го, когда блоки договорились о разделе орбитальной инфраструктуры и одновременно о создании нейтрального надзорного органа. На практике «нейтральный надзорный орган» означал нечто вроде разведки с дипломатическим иммунитетом. Штерн читал об этом в новостях три или четыре года назад. Потом перестал читать, потому что это не имело прямого отношения к пульсарам.

Сейчас это имело прямое отношение к пульсарам.

Он не знал этого наверняка. Он не знал ничего наверняка. Он знал только то, что знал, – а именно: его препринт убрали из открытого доступа через четырнадцать часов после публикации, и это нестандартно, и декан попросил его не давать комментариев до утра, и слово «до утра» имело логику только в одном случае: если что-то должно было произойти ночью.

Шататься в этом, – сказал он себе, – не поможет. Либо что-то произойдёт, либо нет. В любом случае это выяснится.

Он встал. Налил воды. Выпил. Подумал о том, что, возможно, стоило бы поужинать – последний раз он нормально ел в обед, – но желудок не выражал никакого энтузиазма по этому поводу, и Штерн решил, что бутерброд с хумусом является технически едой и вполне достаточной заменой полноценного ужина в данных обстоятельствах.

Он сделал бутерброд. Вернулся к столу. Снова посмотрел на экран.

Уведомление arXiv никуда не делось.

В 22:30 ему написал Нир: «Ты не ответил. Что происходит?»

Штерн написал: «Не знаю. Жди».

В 22:51 написал Кевин Чен из Калтека – наконец ответил на дневное сообщение: «Яков. Твоя статья убрана из arXiv. Ты знаешь об этом?»

«Знаю», – написал Штерн.

«Это нехорошо», – написал Чен. И потом, через паузу, ещё одно сообщение: «Мне следовало написать тебе раньше. Я слышал кое-что. Не уверен, насколько это применимо к твоему случаю. Позвони мне, когда сможешь».

Штерн посмотрел на это сообщение. Я слышал кое-что. Академический эвфемизм для «я знаю больше, чем говорю, и не хочу писать это в мессенджере».

Он набрал номер Чена.

Разница во времени между Хайфой и Пасаденой составляла десять часов – сейчас там было около полудня. Телефон ответил после третьего звонка.

– Яков. – Голос Чена был тихим. Не шёпотом – просто тихим, в том регистре, в котором говорят, когда не хотят, чтобы разговор был слышен рядом стоящим. – Слушай, я не знаю, насколько это связано с тобой конкретно. Это может быть совпадением. Но я в последние несколько месяцев работал на данных от IPTA – ну, ты знаешь, мы используем их для калибровки наших детекторов, – и три месяца назад нас попросили подписать дополнительное соглашение о неразглашении. Стандартное, формально. Но расширенное. Там был пункт о «результатах анализа, потенциально затрагивающих вопросы глобальной безопасности».

Штерн почувствовал, как по спине прошло что-то холодное – не мурашки в обычном смысле, а что-то физиологически более конкретное: сужение в горле, которое бывает, когда тело понимает что-то раньше, чем успевает сознание.

– Вы подписали, – сказал он.

– Подписали. Мы работали с этими данными уже два года, и перестать работать было нереалистично. Но Яков – я просто хочу сказать, что если твои результаты пересекаются с тем, на что указывал этот пункт… – Чен остановился. – Будь осторожен.

– Кто просил подписать? – спросил Штерн.

– Формально – администрация Калтека. Фактически – я думаю, это шло сверху, потому что несколько других групп получили то же самое примерно в то же время. Из разных университетов. Это не было инициативой Калтека.

– Кого «сверху»?

– Не знаю, – сказал Чен. И добавил: – Именно поэтому я тебе говорю. Потому что не знаю – и потому что это беспокоит меня уже три месяца.

Штерн посмотрел в окно. На улице горели фонари. Двор был пуст – обычный тихий апрельский вечер, воробьи уже не летали, кто-то из соседей выгуливал собаку у дальнего угла.

– Спасибо, Кевин, – сказал он.

– Яков. – Голос Чена стал ещё немного тише. – Если ты прав насчёт своих результатов… ты понимаешь, что это значит?

– Понимаю.

– Нет, – сказал Чен. – Я имею в виду не научное значение. Я имею в виду – политическое значение. Если пульсары действительно образуют причинно-каскадную сеть, это автоматически ставит вопрос о том, является ли эта сеть… управляемой. Или управлявшейся. И если кто-то уже задавал этот вопрос до тебя – в правительственном контексте – то твоя статья – это публичная огласка того, что они хотели держать закрытым.

Штерн молчал.

– Ладно, – сказал он наконец. – Я тебя понял.

– Звони, если что-то случится, – сказал Чен. – Я имею в виду – если что-то случится ночью. Я буду на телефоне.

Штерн сказал, что позвонит, и завершил разговор.

Он сидел в тишине своей квартиры и смотрел на стол перед собой: ноутбук, стакан воды, недоеденный бутерброд. Обычные предметы обычного вечера. Они выглядели точно так же, как выглядели всегда, – и именно это, собственно, и было самым странным: когда что-то большое и непонятное надвигается, оно не меняет освещение и не убирает бытовые предметы со стола.

Если кто-то уже задавал этот вопрос до тебя – в правительственном контексте.

Он открыл свою статью – не на arXiv, где она была теперь недоступна, а локальную копию на жёстком диске – и прочитал ключевой абзац из раздела Discussion: «Если наблюдаемые корреляции действительно отражают реальную физику причинно-каскадного распространения возмущений, то мы имеем дело с явлением, масштаб которого…»

Он остановился.

Масштаб которого – как пространственный, так и временной – не имеет прецедента в известной астрофизике.

Не имеет прецедента.

В известной астрофизике.

Он сидел с этой фразой несколько секунд.

Что если, – подумал он медленно, аккуратно, как думают о вещах, которые хочется не думать, – что если известная астрофизика была не единственной, кто занимался этим вопросом?

В 23:12 он лёг на диван – не спать, просто лечь, горизонтально, с телефоном на груди, потому что вертикаль уже не давала ничего нового. Потолок был белым и совершенно неинформативным. За стеной тихо работал холодильник.

Он думал о своих данных.

Девяносто четыре пульсара. Из них сорок восемь – из базы IPTA, двадцать два – из базы FAST, китайского пятисотметрового радиотелескопа в провинции Гуйчжоу, ещё двадцать четыре – из архивов Паркеса и MeerKAT. Четыре независимых источника. Задокументированная методология. Три итерации верификации.

Данные, с которыми он работал, были публичными. Они находились в открытом доступе. Они были доступны любому астрофизику с соответствующей квалификацией.

И тем не менее.

Тем не менее, если Чен был прав – и если соглашение о неразглашении, которое подписала его команда три месяца назад, было связано именно с этим, – то где-то существовал другой набор данных. Не публичный. Закрытый. Данные, которых у Штерна не было, и которые, возможно, подтверждали его результаты – или опровергали их – или давали им совершенно иную интерпретацию.

В место, где вы сможете проверить свои расчёты на данных, которых у вас нет.

Откуда взялась эта фраза?

Он сам её придумал. Только что. Как возможный ответ на вопрос «почему они приедут ночью» – если они вообще приедут. Если он не придумывал всё это из-за передозировки кофе и академического стресса.

Телефон на груди был тяжёлым и тёплым. В квартире пахло хумусом и рециркулированным воздухом кондиционера, который он поставил на двадцать два градуса ещё утром и с тех пор не трогал.

Он закрыл глаза.

Наверное, лучше было бы поспать.

В 23:47 зазвонил дверной звонок.

Штерн лежал с открытыми глазами – он не спал, просто находился в том состоянии, которое технически называется «отдых», но которое в данном случае представляло собой главным образом работу мозга на тихих оборотах над одними и теми же вопросами. Звонок был неожиданным в том смысле, что ожидание его не сделало его менее резким. Он вздрогнул.

Посмотрел на время: 23:47.

Встал.

Подойти к двери без предварительных размышлений было нельзя – не по соображениям безопасности в прямом смысле, а по соображениям чего-то более абстрактного: он хотел сначала решить, как именно он собирается открыть дверь, что именно сказать, какое выражение лица иметь. Это занимало примерно пять секунд. Потом он решил, что это нелепо, и пошёл к двери.

Посмотрел в глазок.

На лестничной площадке стояли двое.

Женщина – лет тридцать пять, коротко стриженая, в тёмном пиджаке поверх рубашки, без галстука. Стояла прямо, руки вдоль тела, смотрела на дверь. Не в глазок – просто на дверь, как смотрят на вещи, которые должны открыться.

Мужчина – чуть старше, возможно сорок, в светло-сером пиджаке, похожем по посадке на форму без формальных знаков отличия. Он улыбался. Не той улыбкой, которая означает что-то хорошее, – той, которую надевают, когда нужно выглядеть нейтрально, и которая на самом деле не является улыбкой в функциональном смысле, а является сигналом «я не угрожаю», что само по себе означает, что угроза была рассмотрена как возможная.