Эдуард Сероусов – Каскад (страница 6)
Штерн смотрел в лобовое стекло.
Он ожидал аэропорт – гражданский терминал, или военный, или хотя бы что-то похожее на посадочную полосу. Вместо этого машина выехала на причал.
Не аэропорт.
Порт. Военный. С характерными контурами кранов, металлическими постройками без вывесок, прожекторами, направленными вниз, а не вверх, – и у дальнего причала, там, где обычно стоят большие суда, стояло что-то другое.
Штерн прищурился.
Это было небольшим – по меркам того, что обычно стоит у военных причалов. Белое, матовое, с очертаниями, которые не принадлежали ни одному классу морских судов, которые Штерн видел в жизни или на фотографиях. Прямые плоскости, тупой нос, тепловые щиты на боковых поверхностях – тёмные, немного обгорелые. Хвостовая часть с соплами, которые были сейчас закрыты заслонками.
Не судно.
Орбитальный шаттл.
Штерн смотрел на него несколько секунд молча. Потом посмотрел на Эрен. Потом снова на шаттл.
– Значит, не Израиль, – сказал он.
– Нет, – сказала Эрен.
– И не другая страна.
– Нет.
Она смотрела прямо перед собой с тем же ровным выражением, с которым, по всей видимости, смотрела на большинство вещей. Накадзима впереди повернулся и первый раз посмотрел на Штерна прямо. Улыбка никуда не делась.
Штерн сидел с рюкзаком на коленях на холодном кожаном сиденье и смотрел на орбитальный шаттл у военного причала в Хайфе в час ночи апрельского вторника, и думал о том, что слово «вещи на неделю» при наличии шаттла приобретало несколько иное значение, чем он изначально предполагал.
– У меня нет скафандра, – сказал он.
– Это предоставляется, – сказал Накадзима. Первый раз за всё время он произнёс что-то помимо улыбки. Голос у него был спокойным, с лёгким японским акцентом. – Пожалуйста, не беспокойтесь о деталях снаряжения.
– Я не беспокоюсь о деталях снаряжения, – сказал Штерн. – Я беспокоюсь о принципиальном вопросе, касающемся атмосферы.
– Атмосфера на борту есть, – сказал Накадзима. Это было произнесено ровно, без иронии, как профессиональный факт. – Стандартная. Нормального давления.
Машина остановилась.
Эрен открыла дверь, вышла. Обернулась.
– Профессор Штерн.
Штерн смотрел на шаттл. Потом взял рюкзак. Вышел.
Воздух снаружи был тёплым и солёным – море было в нескольких десятках метров, невидимое в темноте, только слышимое: тихий, ровный шелест воды о причальные сваи. Прожектора освещали причал жёлтым, резким светом, и в этом свете шаттл выглядел большим – не огромным, но достаточно большим, чтобы ощущалось расстояние между тем, что ты о нём знаешь в теории, и тем, что чувствуешь, стоя рядом.
– Идите, пожалуйста, – сказала Эрен.
Штерн пошёл.
Глава 3. 2050
Его вырвало через сорок минут после стыковки.
Это не было неожиданным – он знал, что у него будет космическая болезнь движения, потому что у большинства людей она есть в первые сутки, и потому что он вообще склонен к укачиванию, и потому что перелёт на шаттле занял четыре часа с двумя манёврами коррекции орбиты, каждый из которых давал перегрузку около трёх g, что само по себе было тем опытом, о котором Штерн до этого момента знал только в теории: когда тело прижимает к креслу с силой, достаточной для того, чтобы почувствовать собственный вес в обычно незаметных местах – в челюсти, в затылке, в грудной клетке, – и дышать получается, но только если делать это методично, не пытаясь делать ничего другого одновременно.
Рвало его в специальный пакет, предусмотрительно лежавший в кармане кресла – это говорило о том, что данный сценарий был предусмотрен и не являлся ничьей личной неловкостью. Эрен сидела в двух метрах и смотрела в свой планшет. Накадзима спал – или делал вид, что спит. Никто ничего не сказал. Штерн оценил это молчание как профессиональное.
После стыковки была тридцатиминутная процедура шлюзования, после чего Штерн впервые в жизни оказался в условиях микрогравитации. Это было – неправильным. Вестибулярный аппарат настаивал на том, что «вниз» было в том направлении, где находился пол, но пол был только один из вариантов в данном контексте, и он, строго говоря, не имел специального статуса относительно потолка или стен. Штерн держался за поручень с обеими руками, пока не привык – это заняло несколько минут и требовало от него примерно такого же уровня сосредоточенности, который он обычно тратил на сложные вычисления.
– Первые двое суток хуже всего, – сказала Эрен. Впервые за весь перелёт в её голосе было что-то, отдалённо похожее на человеческое участие.
– Это меня не утешает, – сказал Штерн. – Но спасибо.
Его провели по коридору. Станция называлась «Меридиан» – он слышал это название раньше в контексте Российско-Евразийского блока, который финансировал орбитальные ретрансляторы серии «Меридиан» для нужд IPTA. Это был тот вид информации, который он знал, не думая о нём, – как знают, что Луна вращается вокруг Земли, не зная точных цифр и не нуждаясь в них для повседневной жизни. Теперь он шёл – точнее, плыл, держась за поручни – по коридорам станции, которая была частью этого знания, и она оказалась не такой, как он представлял.
Он представлял что-то функциональное, серое, военное – металл и провода. Станция была функциональной и серой, но в ней был свой специфический порядок, который отличал её от хаоса: кабели были аккуратно закреплены хомутами, каждый экран был подписан, каждая дверь имела чёткую маркировку на трёх языках. Это был порядок людей, которые живут в пространстве, где хаос убивает, и поэтому привыкли к порядку не как к эстетике, а как к технике выживания. Штерн заметил это и нашёл, что это правильно.
Его устроили в небольшой каюте – два квадратных метра, спальный мешок, прикреплённый к стене, складной столик и планшет с набором инструкций для новоприбывших. Одна из инструкций называлась «Управление вестибулярными расстройствами в условиях микрогравитации: практические рекомендации» и начиналась со слов:
Эрен сказала: через три часа его ждут в аналитическом секторе.
Штерн выпил воды из специального контейнера с клапаном, лёг в спальный мешок и попытался поспать. Получилось плохо – не потому что было некомфортно, а потому что вестибулярный аппарат продолжал настаивать на своём мнении о существовании «вниза», и это требовало постоянного сознательного усилия по его игнорированию. Через полтора часа он сдался и открыл планшет.
Аналитический сектор был в другом отсеке – через два шлюза и длинный коридор, который Штерн прошёл, держась за левый поручень и стараясь не смотреть в боковые иллюминаторы, которые показывали Землю под углом, категорически несовместимым с привычным представлением о горизонте. Земля была большой и синей и занимала примерно половину видимого пространства за стеклом, а другую половину занимала чернота, которая была не просто тёмной, а специфически, совершенно, непоправимо чёрной – не как ночное небо, в котором всегда есть рассеянный свет, а как отсутствие чего-либо вообще, кроме редких точек, которые были звёздами.
Он смотрел на это три секунды. Потом перестал смотреть.
За первым шлюзом его ждала Эрен с чем-то, похожим на идентификационный бейдж.
– Это нужно носить постоянно, – сказала она. – Аналитический сектор закрытый.
– Я понял, – сказал Штерн.
– Не фотографировать. Не записывать голос. Личные устройства – вот здесь. – Она указала на запаянный контейнер у стены. – Они будут в сохранности.
Штерн сдал телефон и планшет. Это было неприятно примерно так же, как неприятно отдавать ключи от квартиры незнакомому человеку: не потому что происходит что-то плохое, а потому что это маленькое действие перекладывало контроль. Он попытался сформулировать это иначе и не смог. Отдать телефон было неприятно. Он принял это как факт и пошёл дальше.
Генерал Абарнати ждала его в комнате, которая выглядела бы совершенно обычно где угодно на Земле – прямоугольный стол, несколько кресел, экраны на трёх стенах, кофемашина в углу – если бы не то обстоятельство, что кресла были оснащены ремнями безопасности, а предметы на столе стояли на специальных липких основаниях. Небольшие уступки физике, которые Штерн уже начинал воспринимать как нормальные.
Абарнати была женщиной лет пятидесяти восьми – шестидесяти, с коротко стриженными серыми волосами, в форме, которая не была формой ни одной конкретной страны, но имела все формальные признаки военной одежды: петлицы, знаки отличия, ткань, которую шьют не для комфорта. Лицо у неё было из тех, что называют «strong features» – не красивым в расхожем смысле, но с той чёткостью черт, которая остаётся с возрастом, когда мягкие черты уходят, а определённость остаётся.
Она стояла у экрана, на котором что-то было, – Штерн не сразу разобрал что, потому что смотрел на неё – и когда он вошёл, повернулась. Не быстро. С тем медленным вниманием, которое означает: я знал, что ты придёшь, и у меня было время решить, как именно я хочу выглядеть в момент, когда ты войдёшь.