Эдуард Сероусов – Каскад (страница 2)

– Да, помню.

– Но это – другой случай. – Штерн посмотрел в окно. Паром к Акко уже дошёл до середины бухты. – Это другой случай, Нир. Я не могу тебе это доказать по телефону. Но я провёл четырнадцать месяцев с этими данными. Я их знаю так, как… – он остановился, потому что метафора, которая пришла в голову, была слишком бытовой, но потом решил, что Нир заслуживает честного ответа. – Я их знаю так, как знают шрамы. Каждый из них. Когда они появились. Откуда.

Пауза.

– Ладно, – сказал Нир. Не «я тебе верю» – просто «ладно». Это было, в общем-то, достаточно.

– Следи за счётчиком, – сказал Штерн. – Через два-три дня будут первые комментарии.

– Уже смотрю. Сорок семь просмотров.

– Знаю.

– Удачи, Яша.

Штерн положил телефон на стол.

За окном бухта лежала неподвижная и безразличная.

Счётчик просмотров к полудню достиг ста двенадцати.

Это было много для препринта по радиоастрофизике за первые пять часов. Не неприлично много – не вирусно, не сенсационно, – но достаточно, чтобы понять: статью читают не только боты и не только двадцать патологических потребителей новых препринтов. Её читают люди, которым кто-то её прислал. Коллеги прислали коллегам. Это значит, что разговор уже идёт – где-то в мессенджерах, в рабочих чатах кафедр, возможно, в каком-нибудь закрытом пространстве, куда Штерн не имел доступа.

Он не знал, хорошо это или плохо. Скорее всего – и то, и другое одновременно.

В 12:15 ему написала Инна Ройтман из Тель-Авивского университета – коллега, с которой у него были профессионально тёплые отношения, основанные главным образом на том, что она специализировалась на магнетарах, а он – на обычных пульсарах, и их области пересекались достаточно, чтобы было о чём говорить, но не настолько, чтобы конкурировать. «Яков, только что прочитала. Если это то, что я думаю, – это большая статья. Буду смотреть внимательно. Поздравляю с публикацией.» Осторожно. Правильно. Если это то, что я думаю – идеальная формулировка для человека, который хочет выразить одобрение, не взяв на себя никаких обязательств.

В 12:40 написал Ахмад Каземи из Тегеранского института астрофизики. Он и Штерн знали друг друга по конференциям и несколько раз обменивались препринтами. «Уважаемый профессор Штерн, я прочитал вашу статью. У меня есть несколько технических вопросов по верификации данных в разделе 3.2. Когда вам будет удобно поговорить?» Это было профессионально беспокоящим – не потому что Каземи был недоброжелательным, а потому что он был очень хорошим специалистом, и если у него были вопросы к разделу 3.2, это означало, что он нашёл там что-то, что ему показалось неочевидным.

Штерн открыл раздел 3.2 своей статьи и перечитал его.

Раздел 3.2 описывал метод коррекции на дисперсионную меру – стандартную процедуру для компенсации задержек сигналов пульсаров из-за межзвёздной плазмы. Ничего революционного. Штерн применял несколько независимых моделей дисперсии и показывал, что результаты устойчивы к выбору модели. Это было сделано правильно. Он был уверен, что это было сделано правильно.

Но, – подумал он, – что если не правильно?

Он закрыл статью.

Открыл снова.

Нет, – подумал он. – Правильно. Я проверял это трижды.

Он написал Каземи: «Готов поговорить завтра утром. Какое у вас время?»

Потом заказал третий кофе – уже понимая, что это лишнее, но чувствуя, что без третьего кофе разговор с собственным мозгом примет совсем уж непродуктивный характер.

В 14:30 счётчик показывал двести восемьдесят четыре просмотра.

В разделе комментариев на arXiv ещё ничего не было – они, как правило, появлялись позже, через день-два, когда люди успевали не просто прочитать, но и сформулировать что-то конкретное. Но в Twitter – или как он там теперь назывался, Штерн всегда путал новые названия старых платформ – уже шло какое-то обсуждение: кто-то из американских астрофизиков написал что-то в духе «не уверен насчёт интерпретации, но методология выглядит серьёзно», и это разошлось тридцать восемь раз, и под этим висели комментарии, которые Штерн читал, поставив ноутбук к себе поближе.

Большинство комментариев были осторожными. Осторожными в том смысле, что люди ещё не решили, что именно думать, и пока описывали то, что они прочитали, не давая оценки. Это была обычная академическая осторожность – не скептицизм и не энтузиазм, а методичное ожидание. Штерн это понимал. Он бы и сам так поступил, прочитай он чужую статью с такими результатами.

Один комментарий, впрочем, не был осторожным.

Его написал некий Маттиас Фогель – судя по биографии, аспирант из Мюнхена, – и комментарий гласил: «Корреляции могут объясняться систематическими ошибками в архивных данных IPTA. Автор не рассматривает эту возможность в достаточной мере».

Штерн прочитал это дважды.

Потом открыл свою статью и нашёл раздел, где он рассматривал возможность систематических ошибок в архивных данных IPTA.

Раздел занимал три страницы.

Он написал Фогелю ответ – короткий, вежливый, со ссылкой на страницы. Потом подумал, стёр ответ, и написал его заново – ещё короче и немного более вежливо. Потом отправил.

Потом сидел и смотрел на экран, ощущая лёгкую, нехорошую пульсацию за левым глазом, которая возникала у него, когда он слишком долго смотрел в экран и одновременно слишком много думал об одном и том же. Это было не что иное, как стандартная реакция организма на слишком высокий уровень кортизола, производимого в ответ на неопределённость, – он это знал совершенно точно, потому что однажды прочитал об этом статью, и с тех пор пульсация за левым глазом из неприятного симптома превратилась в понятный физиологический процесс, что не делало её менее неприятной, но делало немного менее пугающей.

За окном бухта из золотой – полуденный свет – начинала становиться белой: облачность тянулась с севера, размывая горизонт.

В 15:47 ему написал студент – его дипломник, Офир Шапира, – с вопросом о том, когда будет назначена встреча для обсуждения его дипломной работы. Штерн ответил: «Во вторник в три». Офир написал: «Спасибо, профессор. Кстати, я видел вашу новую статью. Это очень интересно!» Штерн написал: «Спасибо». Это был хороший обмен сообщениями. Короткий и без подтекста.

В 16:12 написал Кевин Чен из Калтека – специалист по гравитационно-волновой астрономии, человек, с которым Штерн трижды пересекался на конференциях и один раз совместно рецензировал чужую статью. «Яков, прочитал твой препринт. Нужно поговорить. Это срочно?»

Штерн посмотрел на это сообщение.

Срочно было странным словом для академической переписки. Обычно академическая переписка работала со временными горизонтами «когда удобно» и «до конца недели». Срочно предполагало что-то другое.

Он написал: «Могу сегодня вечером, если тебе подходит разница в часовых поясах». Чен не ответил сразу – видимо, был на каком-то семинаре или встрече. Штерн отложил телефон.

Счётчик просмотров показывал триста сорок один.

Это было – если считать честно, без самообмана в любую сторону – достаточно много. Не сенсационно, повторял он себе. Не вирусно. Но достаточно, чтобы понять: статья была замечена. Она работала. Она делала то, что должна была делать – вызывала реакцию в научном сообществе, провоцировала вопросы, требовала ответов.

Хорошо это или плохо, он пока не знал.

Он убрал ноутбук в сумку, расплатился за три кофе и кусок шоколадного кекса, который он взял автоматически при втором заказе и съел, не заметив этого, – и вышел на улицу.

Вечер был тихий. Не тот вечер, когда тишина создаётся отсутствием звуков, – в городе всегда есть звуки, – а тот, когда воздух как-то иначе лежит на коже: немного тяжелее, немного теплее, с ощущением, что что-то большое и медленное происходит где-то рядом, вне видимости.

Штерн шёл пешком домой – это занимало двадцать пять минут, и он всегда ходил пешком, потому что двадцать пять минут были хорошим отрезком времени для того, чтобы перестать думать об одном и начать думать о другом. Обычно это работало. Сегодня думать о другом не получалось.

Данные были хорошими. Это правда.

Верификация была хорошей. Это тоже правда.

p-значение было восемью девятью миллионными против случайности. Это правда, выраженная числом.

Но, – и это было самое неприятное слово, – он однажды ошибался. Не по невнимательности. Не по глупости. По причине, которую он до сих пор не мог точно объяснить себе, хотя провёл, наверное, суммарно недели, пытаясь её найти: он видел паттерн там, где его не было, потому что хотел его видеть. Или потому что данные были достаточно хорошими, чтобы создать убедительную иллюзию паттерна. Или по обеим причинам одновременно.

Разница между тем случаем и этим – в масштабе. Тогда речь шла о нескольких пульсарах. Сейчас – о девяноста четырёх. Тогда p-значение было меньше одной стотысячной. Сейчас – меньше одной миллионной. Тогда у него было восемь месяцев данных. Сейчас – четырнадцать лет, из нескольких независимых источников.

Это другой случай. Он это знал.

Он убедил себя, что знает.

Он шёл по узкой улице мимо кафе, в которых начинали зажигаться вечерние огни, и телефон в его кармане молчал, что было хорошо – он не хотел, чтобы телефон звонил прямо сейчас, – но молчание телефона имело специфическое качество не-звона: не нейтральное, а такое, которое бывает перед тем, как он начнёт звонить.