Эдуард Сероусов – Изделие (страница 9)
К тому моменту, как клеть остановилась у люка, Юки дрожала от холода – тот же холод, что был всегда, но после тёплой кожи коридоров он ощущался иначе. Живее. Резче.
В лаборатории она вымыла руки, вытерла засохшую кровь с верхней губы, сделала холодный кофе. Поставила данные образцов на дополнительный цикл анализа. Записала наблюдения в бумажный журнал – Коскинен уступил ей один из своих блокнотов, синий, в клетку.
Потом открыла раздел, с которого началось утро.
Нулевой полиморфизм за семьдесят тысяч лет. Активная консервация. Что-то работало.
Теперь она знала – что.
Она знала ещё кое-что: прикосновение к стене изменило что-то. Не в импланте – имплант был мёртв. В ней. В том, как ощущалась левая рука, в каком-то остаточном тепле, которое она не могла измерить. Это было не научное наблюдение – это было субъективное ощущение, и она записала его в журнал как «субъективное ощущение», потому что привычка к точности была сильнее желания объяснить то, что объяснения пока не имело.
В 02:00 ночи, когда лаборатория была пуста, а Коскинен ушёл наконец на три часа сна, Юки встала, подошла к термометру и записала: плюс сорок один в скважине. Температура выросла ещё на семь градусов за восемь часов.
Пульс из скважины – ровный, нарастающий – слышался теперь в тишине без всяких приборов. Просто звук. Как сердце очень большого существа, ускоряющего темп.
Она закрыла журнал, взяла фонарик и пошла обратно.
Она не сказала никому.
Дрейк угадал – она видела по его лицу, когда он встретил её в коридоре в 02:15, – но он ничего не сказал. Просто проводил её взглядом и отвернулся.
Внутри было темнее, чем днём. Биолюминесценция стала ярче – она это заметила сразу, ещё на входе. Ритм пульса изменился тоже: быстрее, может, на два-три удара в минуту, но она запомнила прежний темп и чувствовала разницу.
Она шла быстро. Коридоры уже были знакомыми – повороты, арки, перепады высоты. Зуд в виске начался сразу, как только она вошла: тихий, фоновый, ровный. Как привычный фоновый шум, который перестаёшь замечать через минуту.
Зал стазисных камер – темнее, чем был. Нет: не темнее. Она остановилась, посмотрела.
Золотистое свечение стало интенсивнее. Оно шло от самих камер – не от стен, а от внутренней поверхности стенок. От чего-то внутри.
Она подошла к ближайшей камере – не к той, которую трогала днём. Другой.
Силуэт внутри – тот же характерный контур: чуть длиннее человека, чуть другие пропорции. Закрытые глаза. Медленный вдох, медленный выдох.
Она не касалась стенки – просто стояла рядом.
Пульс в пятках. Зуд в виске.
Потом – что-то изменилось внутри камеры. Медленно. Очень медленно. Рука, сложенная на груди, сдвинулась – чуть. Плечи расправились – чуть. Дыхание – ускорилось.
Юки не отступила. Она смотрела, и руки у неё замерли, и дышала она поверхностно, как под водой, сберегая.
Существо повернуло голову.
Медленно. Ещё в состоянии, которое не было сном и не было бодрствованием. Туда, где стояла она. На запах, на тепло – на что-то, что Юки не могла идентифицировать.
Глаза открылись.
Тёмные – не чёрные, очень тёмно-карие, большего размера, чем ожидала Юки, с широким зрачком, приспособленным к условиям, которых давно не было. Глаза обвели пространство – потолок, стены, другие камеры – и остановились.
На ней.
Юки стояла неподвижно. Зуд в виске стих – не погас, просто стал тихим, как выдох.
Существо смотрело на неё из-за полупрозрачной стенки камеры. Не испуганно, не агрессивно – узнавая. Именно это, именно узнавание, и было страшнее всего: не угроза, а узнавание.
Как будто оно ждало её. Как будто знало, что она придёт.
Глава 4. Атолл
Оконкво дочитал рапорт в третий раз и закрыл планшет.
В первый раз он читал быстро – чтобы понять масштаб. Во второй – медленно, с карандашом, подчёркивая числа. В третий раз он читал потому, что цифры во второй раз сложились в картину, которую он хотел проверить ещё раз, прежде чем называть её вслух.
Картина не изменилась.
За иллюминатором транспортника – серый Южный океан, три тысячи метров внизу. Облака сплошным полотном. Восемь часов до Антарктиды. Рядом, через проход, сидели шестнадцать операторов «Антарес» в транспортных экзоскелетах – сложенных, зафиксированных, не питавшихся. Половина спала. Остальные – кто смотрел в иллюминаторы, кто работал с планшетами, кто просто сидел с видом людей, которые знают: конечный пункт назначения неудобен.
Среди них – сержант Адесанья, который умел спать в любых условиях и сейчас спал, прислонившись к переборке, сложив руки на коленях. Оконкво смотрел на него секунду, потом отвёл взгляд.
Двенадцать лет. С первой миссии в Сахеле, в сезон дождей, когда им обоим было меньше тридцати и Оконкво ещё не привык называть смерть по должностному статусу.
– Полковник.
Капитан Джи-ву Пак – начальник оперативного штаба, кореец, тридцать четыре года, имплант выгорел вместе со всеми остальными имплантами в радиусе двух тысяч километров от эпицентра и сейчас оставлял на его левом виске только шрам и мёртвый контакт, – подошёл и сел напротив. В руках – бумажная карта. Настоящая, бумажная, напечатанная час назад на принтере базы перед вылетом.
Оконкво смотрел на неё без выражения.
– Аналоговые системы, – сказал Пак. – Штаб выслал по борту в нескольких форматах. – Он расстелил карту на сиденье между ними. – Антарктический сектор. Отметки по данным Аренса – вот здесь, вот здесь.
Оконкво изучил карту. Красный крест – предполагаемое расположение базы Первых под ледником. Жирная линия – рекомендованный периметр контейнмента, двадцать километров от эпицентра. Синяя пунктирная линия – зона гарантированного ЭМП-подавления, двести километров. Внутри синей линии – всё, что работало на электронике, было ненадёжным.
– Это расстояние, – сказал Оконкво, касаясь красного креста. – Откуда данные о расположении?
– Геофизические аномалии. Четыре экспедиции за восемь лет. База «Восток-7» – прямо над ней.
– Там сейчас люди.
– Двадцать восемь человек. Преимущественно учёные.
– Живые?
– По последним данным до блэкаута – да. После – связи нет.
Оконкво кивнул. Двадцать восемь человек над объектом, из которого выходило то, что выходило, – это отдельная задача. Не основная – сначала периметр. Потом – выяснить, что с ними.
– Рапорт Аренса, – сказал он. – Ты его читал?
– Да.
– Своими словами. Быстро.
Пак собрался – две секунды, не больше.
– «Корневище» – корабль, примерно километр длиной. Выходит на геосинхронную орбиту над Антарктикой. Четырнадцать ориентированных на Землю систем вооружения. Аренс оценивает их как плазменные излучатели – форм-фактор и энергосигнатура. Конфигурация – «мёртвая рука»: при любом ударе по кораблю или базе автоматический залп по целям. Двадцать крупнейших городов под прицелом постоянно.
– Это предположение или данные?
– Данные по форм-фактору и ориентации. Предположение – по конфигурации «мёртвой руки». Аренс видел, как системы работают, но не видел, как они срабатывают.
– Разница важна.
– Да. Но если предположение неверно, и мы атакуем корабль, а оно окажется верным – у нас не будет возможности исправить ошибку.
– Верно. Дальше.
– Энергозапас корабля – сорок процентов от предполагаемого номинала. По оценке Аренса – деградация за семьдесят тысяч лет стазиса. Они слабее, чем были. Но «слабее, чем были» не означает «слабее нас». Значительно нет.
– Ядерный удар по базе.
– Четыре километра льда над базой. Расчёт физики взрыва: ударная волна при пятидесяти мегатоннах даёт воронку глубиной около восьмисот метров в грунте до льда. Через четыре километра льда и породы – не пробьёт. Лёд поглощает энергию при фазовых переходах.
– Бункерные боеприпасы.
– Неэффективны в ледниковых условиях. Лёд «залечивает» каналы. Кроме того – пробивание к базе на четыре километра займёт месяцы. У нас семьдесят два часа.
– Авиация. Ракеты.