Эдуард Сероусов – Изделие (страница 7)

– Что показывает?

– Иди посмотри.

Она зашла в его угол. Сейсмограф – старый прибор, специально выбранный для антарктических условий, где цифровые системы слишком капризны, – выдавал бумажную ленту с пером. Перо двигалось. Ритмично. С интервалами, которые имплант считал бы автоматически, но теперь Юки смотрела на ленту и считала вручную.

Меньше минуты между импульсами. В прошлый раз – полторы. Потом – чуть больше часа назад – было около двух минут. Интервалы сокращались.

Она подумала: что-то просыпается. Не один организм – система. Система, которая запускает себя по одной камере за раз, методично, без спешки, как производственный процесс.

– Температура в скважине, – сказала она.

Коскинен перевернул блокнот. Показал ей столбик цифр, записанных карандашом каждые десять минут, начиная с 13:27.

13:27 – плюс восемь градусов на дне скважины. 13:41 – плюс двенадцать. 13:52 – плюс семнадцать. 14:03 – плюс двадцать два.

Сейчас было 14:23. Если темп сохранялся – там сейчас около двадцати восьми.

Плюс двадцать восемь цельсия под четырьмя километрами льда. В замкнутом пространстве, которое не контактировало с биосферой семьдесят тысяч лет.

Что-то выделяло тепло. Много тепла. Организованно.

– Мне нужен Дрейк, – сказала она.

Дрейк был в шлюзовом отсеке, в полушубке и с выражением человека, которого недавно оглушили и он ещё не определился – злиться или ждать объяснений.

– Скважина открыта? – спросила она.

– Да. Бур застрял на семи сантиметрах от дна прохода, когда всё накрылось. Я его поднял, пока не началось… вот это. – Жест в сторону погасших экранов. – Скважина чистая. Стенки держат.

– Там тепло?

Он посмотрел на неё без выражения.

– Мы это почувствуем, Танака, ещё до того, как подойдём к люку.

– Мне нужно спуститься.

Молчание. Дрейк был опытным человеком – он работал в арктических и антарктических условиях двадцать лет, и у него было лицо, которое умело ждать, пока собеседник скажет что-нибудь умное.

– Восемьсот метров по стволу, – сказал он наконец. – В лифтовой клети, которая идёт на механическом приводе – электрика сейчас не та. Четыре с лишним километра льда и породы над головой. Ты понимаешь, что там?

– Я понимаю, что там тепло, – сказала она. – И что температура растёт каждые десять минут. И что сейсмограф фиксирует нарастающий ритмичный пульс из того, что мы вскрыли сегодня утром.

Дрейк потёр переносицу.

– Фаулер знает?

– Я сейчас ему скажу.

– Если он запретит—

– Маркус в данный момент стоит в коридоре и делает жест управления имплантом, которого больше нет. Связи с Осло нет. Командной структуры выше базы сейчас нет. – Она посмотрела на него прямо. – Спускаемся.

Он долго смотрел на неё в ответ. Потом кивнул – не согласно, а как человек, который понял: это уже произошло, вопрос только в деталях.

– Мне нужны три человека с тобой, – сказал он. – Я иду первым. Выходим через двадцать минут.

Фаулер сказал «нет».

Потом, пока Юки молчала, он повторил это ещё раз, с уточнениями: «Ситуация такова, что любой спуск в нестандартизированные условия без протокола безопасности и без связи с командованием является нарушением… является неприемлемым риском… является…»

– Маркус, – сказала она, – температура в скважине с момента вскрытия выросла на двадцать градусов. Это значит, что та сторона активна. Прямо сейчас. И будет активнее, чем дальше. Протокол безопасности составлен для ситуаций, которые мы предполагали. Эта ситуация – не из таких.

– Именно поэтому—

– Дрейк идёт со мной. Новак – со мной. Ещё один человек – со мной. Ты остаёшься здесь. Координируешь базу. – Она остановилась. – Это то, в чём ты хорош. Здесь нужен именно ты.

Это была манипуляция, и они оба знали об этом. Но это было и правдой: без импланта, без связи с Осло, без привычных инструментов управления – Фаулер был теряющимся человеком. Но он умел организовывать людей, умел находить запасы и распределять обязанности, умел держать группу в функциональном состоянии, когда паника начинала расползаться по углам. Здесь, на поверхности, он был нужнее.

Фаулер опустил взгляд. Потом поднял.

– Радиосвязь, – сказал он. – Возьмите аналоговые рации. Три комплекта. Нет гарантии, что они сработают на глубине, но—

– Возьмём.

– И документируйте. Всё. Каждый метр. – Он сглотнул. – Юки. Это… это не то, что мы предполагали.

– Нет, – сказала она. – Не то.

В шестнадцать тридцать они открыли люк над скважиной.

Тепло поднялось на них как живое. Не горячее – тёплое, влажное, насыщенное влагой воздуха, который не был снаружи никогда. Юки сделала первый вдох и почувствовала: запах. Не лёд, не порода – что-то другое. Минеральное, как мокрый камень после дождя. И под этим, еле уловимо – что-то сладковатое, органическое, живое. Не гниль, не плесень. Просто – живое.

Снаружи было минус сорок три.

Из скважины веяло как из теплицы.

Дрейк спустился первым – в клети на механическом приводе, который работал от маховика. Новак вторым. Потом Юки. Потом молодой техник Берра, которого Дрейк выбрал за то, что тот единственный из доступных людей имел опыт работы в вертикальных скважинах.

Клеть шла вниз медленно, тихо. Стены скважины скользили мимо – лёд сначала, синий и молочный, потом переходящий в тёмный, слоистый, с включениями. Потом – порода. Свет фонарей ловил крупинки кварца и что-то более тёмное, рассыпанное в породе на глубине около трёх километров, – не минерал, не биологический материал, не что-то из её каталога. Она сфотографировала. Камера – автономная, без беспроводной передачи, без синхронизации с имплантом. Просто камера.

На глубине четырёх километров температура была выше тридцати.

На глубине четырёх и двух – стена.

Дрейк поднял руку – стоп. Клеть мягко ткнулась в упор. Юки выбралась на площадку, огляделась.

Они стояли у входа в пространство.

Бур Дрейка сделал свою работу: стена объекта – материал с твёрдостью восемнадцать по шкале Мооса, нулевой теплопроводностью – была пробита. Отверстие около метра в диаметре, края оплавленные там, где резонансный режим прошёлся по структуре. За ним – темнота.

Нет. Не темнота.

Что-то в темноте светилось.

Юки прошла в отверстие первой.

Дрейк схватил её за плечо – «Стой» – но она уже была внутри, и он шёл следом, потому что выбора не было. Берра – за ним. Новак замыкал.

Коридор. Не тоннель, прорубленный в породе – коридор. С ровными стенами, изогнутыми так, что прямых углов не было вообще: пол плавно переходил в стену, стена – в потолок, и потолок был выше, чем ожидала Юки, – четыре метра, может, пять. Биолюминесценция шла от самих стен: слабое, мягкое сине-зелёное свечение, равномерное, без теней. Не яркое – достаточное. Достаточное, чтобы выключить фонарики и всё равно видеть.

Дрейк выключил. Новак тоже. Берра помедлил – и тоже.

Они стояли в свете, который не был электрическим.

Юки сделала вдох. Запах – сильнее здесь, в замкнутом пространстве. Озон и мокрый камень, и поверх этого – сладковатое, тёплое, ни на что не похожее. Температура поверхности стен – под рукой, через перчатку – как кожа. Тёплая кожа. Чужая.

– Не трогать стены, – тихо сказал Дрейк.

Она убрала руку.

Пол вибрировал. Слабо, едва уловимо – не дрожание при сейсмической активности, а ровный, ритмичный пульс. Восемнадцать, может, двадцать колебаний в секунду. Ниже порога слышимости – ухо не регистрировало, только тело. Юки почувствовала его грудной клеткой, потом в зубах – не боль, что-то между давлением и вибрацией.

Пульс.

Он совпадал с тем, что писал сейсмограф Коскинена. Это не было внешним сигналом – это была сама структура, всё её тело, вибрирующее в одном ритме. Как сердце, которое только начинает биться после долгой остановки.

Тут – в середине этой мысли – она почувствовала зуд.