Эдуард Сероусов – Громкость тишины (страница 27)

Она помолчала. Потом – тише, как если бы следующие слова были не для аудитории, а для себя:

– Я не чувствую ничего. Это моя защита. И моё проклятие.

Тишина в комнате была – физической. Маре ощущала её кожей: давление воздуха, неподвижность двадцати двух тел, задержанное дыхание. Эмика Танака стояла у экрана – маленькая, худая, с лицом-маской и мозгом, в котором двенадцать лет назад выгорело то, что делает человека способным горевать, – и говорила о своём проклятии тем же голосом, которым перечисляла данные.

– Три года назад, – продолжила Эмика, – я увидела, что мир догоняет меня. Что здоровые мозги начинают выглядеть как мой. Что снимки моих пациентов – людей, которые никогда не теряли семью в автокатастрофе, которые жили нормальной, полной жизнью – постепенно, медленно, неумолимо становятся похожими на этот. – Она указала на правое изображение. Своё.

– И тогда вы поняли, – сказала Маре.

– Тогда я поняла, что это не я сломалась. Или – не только я. – Эмика закрыла ноутбук. Провод повис, как оборванная нить. – Я изучаю это три года. Я собрала больше данных, чем вы все, вместе взятые. Я знаю механику – не причину, но механику. Как именно упрощаются нейронные связи. В каком порядке. С какой скоростью. Какие факторы ускоряют, какие замедляют. – Она обвела комнату взглядом. – Я знаю, что происходит.

Пауза.

– И я знаю, что мы проиграем.

Слова упали. Не как камни – камни хотя бы производят всплеск. Как пыль. Бесшумно, неостановимо.

– Объясните, – сказал Лиам. Его голос – чуть выше обычного. Для него это было эквивалентом паники.

– Масштаб, – сказала Эмика. – Вы видите пятнадцать кривых. Я вижу шестьсот семьдесят четыре. Экстраполяция на глобальную популяцию – при текущем темпе – даёт полную конвергенцию за десять-пятнадцать лет. Десять – для уязвимых групп. Пятнадцать – для устойчивых. – Она посмотрела на Маре. – Ваша синестезия замедляет процесс. Но не останавливает.

– Вы говорите – мы проиграем, – сказала Хельга. Голос – жёсткий, командный; голос человека, привыкшего получать приказы и отдавать их. – Тогда зачем вы здесь?

Эмика посмотрела на неё. Долго. Без выражения.

– Потому что документировать – недостаточно, – сказала она. – Нужно действовать.

Маре почувствовала – не почувствовала; зарегистрировала – как комната сдвинулась. Не физически. Внутренне. Как если бы двадцать два человека, сидевшие каждый в своей отдельной тревоге, в своём отдельном страхе, вдруг – не одновременно, а один за другим, как падающие доминошки – осознали: мы не просто наблюдатели. Мы – то, что осталось.

– Действовать – как? – спросил Филипп. Тише, чем раньше. Без вызова.

– Этого я ещё не знаю, – сказала Эмика. – Но знаю, что хватит считать потери. – Она посмотрела на Маре. – Мне нужна ваша группа. Ваши данные. Ваше оборудование. И – место. Это место подойдёт. Изолированное, экранированное, далеко от центра. Здесь – тише, чем в городе. Плотность ассимилированных – ниже. Фоновый уровень воздействия – меньше.

– Вы измерили фоновый уровень? – спросил Лиам.

– Нет. Но я его чувствую. – Пауза. – Не «чувствую» в эмоциональном смысле. Регистрирую. Мой мозг – повреждённый – работает как датчик. Там, где ваши – адаптируются и не замечают, мой – фиксирует. Потому что ему не к чему адаптироваться. Он уже пуст.

Маре слушала её – и думала: она говорит как Лиам. Данные, факты, цифры. Без окраски, без модуляции. Но – не как Лиам. У Лиама отсутствие эмоциональной окраски было врождённым, органическим, частью его нейроархитектуры. У Эмики – это было шрамом. Следом ожога. Местом, где было – и сгорело. И разница между «не было» и «сгорело» – огромна, даже если результат выглядит одинаково.

После собрания Маре нашла Эмику в коридоре первого этажа. Она стояла у окна – узкого, бойничного, – и смотрела на парковку. Или не смотрела – стояла лицом к окну и позволяла глазам быть открытыми.

– Доктор Танака.

– Эмика. – Без поворота. – Я не пользуюсь титулом. Он подразумевает институциональную принадлежность, которой у меня нет.

– Эмика. – Маре встала рядом. Тоже смотрела в окно. Парковка, забор, граффити, небо. – Вы сказали – документировать недостаточно. Что вы имели в виду?

– То, что сказала.

– Конкретнее.

Эмика повернулась. Маре увидела её лицо вблизи – впервые. Кожа – сухая, с мелкими морщинами вокруг глаз, не от возраста – от бессонницы, от лет, проведённых перед экранами. Под глазами – тёмные полукружия, постоянные, как вмятины на металле. Губы – тонкие, без цвета. Ни помады, ни бальзама. Ни усилия казаться – хоть кем-то.

– Я нейробиолог, – сказала Эмика. – Не философ. Не активист. Я не умею «бороться». Не умею произносить речи, не умею вдохновлять. – Она чуть повела плечом – жест, который у кого-то был бы пожиманием плеч. У неё – рефлексом. – Но я умею одно: понимать мозг. Как он работает. Как он ломается. И – возможно – как его защитить.

– Белая комната, – сказала Маре. Она не знала, откуда пришло это словосочетание. Оно просто – было. Как если бы кто-то вложил его ей в рот.

Эмика посмотрела на неё. Впервые – с выражением. Не с эмоцией – с интересом. Холодным, инструментальным, хирургическим интересом.

– Нет. Не ещё, – сказала она. – Это – потом. Может быть. Если мы поймём достаточно. Сейчас – мне нужна ваша синестезия.

– Зачем?

– Потому что ваш мозг – инструмент. Самый точный инструмент измерения категориальной дифференциации, который я когда-либо встречала. Сканер показывает активность зон. Вы – различаете сами категории. Вы видите разницу между «меланхолией» и «грустью» как разницу между цветами. Это – субъективно, нестандартизируемо, неверифицируемо. И – бесценно.

– Я теряю эту способность, – сказала Маре. – Каждый день. Каждую неделю.

– Знаю. – Эмика снова отвернулась к окну. – Поэтому – быстро. Пока у вас есть что терять – мы должны это задокументировать. Не для архива. Для оружия.

– Оружие.

– Или щит. Или карту. Или ключ. Я не знаю, чем это станет. Но данные – всегда начало. – Пауза. – Вы сказали – вы потеряли центральную категорию. Ту, которая была для вас главной.

Маре молчала. Горло сжалось – и это было странно, потому что она думала, что способность к горловому спазму тоже ушла вместе с индиго. Оказалось – тело помнит. Тело всегда помнит дольше.

– Да, – сказала она.

– Что это было?

– Цвет. – Маре посмотрела на свои руки. Пальцы – тонкие, с обкусанными ногтями, с чернильным пятном на указательном (привычка крутить ручку). Обычные руки. – Цвет, которого нет в спектре. Мозг его изобретает. Между синим и фиолетовым.

– Индиго.

Маре повернулась к ней. Резко. Слово – произнесённое чужим голосом, в чужом рту – ударило, как удар тока.

– Я читала вашу книгу, – сказала Эмика. Без «извините за вторжение», без «я понимаю, как это больно». Просто факт. – «Цвета смысла». Читала три года назад, когда начала исследования. Глава четвёртая: «Индиго: цвет, которого нет. Между определением и ощущением». Я запомнила. У меня хорошая память на данные.

Маре молчала. Кто-то произнёс имя мертвеца. И мертвец – не ожил. Но – эхо.

– Вы описывали его как цвет понимания без слов, – сказала Эмика. – Цвет присутствия. Я не понимаю, что это значит. Не потому что не хочу – потому что у меня нет инструмента для понимания. Мой мозг – повреждённый – не различает «присутствие» и «отсутствие». Для меня всё – отсутствие. Двенадцать лет.

Она помолчала.

– Но я знаю одно: если это можно потерять – значит, это существует. Если это существует – значит, это имеет нейронный коррелят. Если имеет коррелят – можно записать. Если можно записать – можно, возможно, воспроизвести. – Она посмотрела на Маре. – Не обещаю. Не знаю. Но – возможно.

Маре стояла у окна бывшего института когнитивных исследований, рядом с женщиной, которая двенадцать лет назад потеряла дочь и способность горевать, – и чувствовала (чувствовала? регистрировала? – грань стиралась): что-то сдвинулось. Не обратно. Не в сторону надежды – надежда была слишком конкретной, слишком обязывающей категорией. В сторону – направления. Как если бы она стояла в темноте и кто-то указал: там – дверь. Не свет, не выход. Дверь. Возможно, запертая. Возможно, ведущая в стену. Но – дверь.

– Хорошо, – сказала Маре. – Я работаю с вами. Что нужно?

– Ваш мозг, – сказала Эмика. – Ежедневно. ЭЭГ-мониторинг во время синестетических тестов. Субъективные отчёты: что видите, что не видите, что видите «почти». И – дневники. Вы ведёте дневник?

– Да.

– Продолжайте. Это – данные. Субъективные, нестандартизируемые – но данные. – Пауза. – И ещё одно. Мне нужна ваша подруга. Переводчик.

– Нора?

– Она теряет лексическую дифференциацию. Другая модальность, другой механизм, но тот же процесс. Мне нужна её шкала. Сколько различий она ещё видит. И как быстро теряет. Кросс-модальная корреляция – ключ к пониманию механизма.

Маре кивнула.

– И последнее, – сказала Эмика. Голос – чуть тише. Не от эмоции – от того, что следующие слова были адресованы не коллеге, а человеку. – Вы потеряли индиго. Я знаю, что это значит. Не – как это ощущается. Но – что это значит. Для ваших данных, для вашей способности быть инструментом, для всего, что мы пытаемся сделать. – Пауза. – Мне жаль.

Два слова. «Мне жаль». Произнесённые голосом, в котором не было жалости – потому что область мозга, генерирующая жалость, была мертва двенадцать лет. Но слова были правильными. Протокол был соблюдён. И Маре – неожиданно, против всякой логики, против всего, что она знала о словах и их содержимом – почувствовала: мост. Шаткий, неточный, построенный из неправильных материалов – из данных вместо эмоций, из фактов вместо чувств. Но – мост.