Эдуард Сероусов – Громкость тишины (страница 28)
– Спасибо, – сказала она.
Нора приехала на следующую встречу. Маре позвонила ей в воскресенье – коротко, без подробностей: «Приходи. Среда. Адрес пришлю. Тут важное».
Нора пришла – и была собой. Среди двадцати двух человек, каждый из которых нёс свою аномалию, свою повреждённость, своё «я вижу то, чего вы не видите» – Нора была нормальной. Человеком без приставки «пост-», без диагноза, без перекрёстных связей в мозге. Просто – переводчик, который терял слова.
– Я не вижу, – сказала она Маре перед собранием, стоя в коридоре первого этажа, держа в руках стакан из автомата (кофе, два сахара; Маре помнила – всегда два). – Я не вижу то, что вы видите. Белые пятна. Графики. Нейронные корреляты. Я не синестет, не аутист, не… ничего. Я – нормальная.
– Нора…
– Нет, послушай. – Нора отпила кофе. Поморщилась – горячий. – Я здесь не потому, что вижу. Я здесь потому, что верю тебе. Это разные вещи. Я не знаю, что происходит. Я знаю, что ты – не сумасшедшая. Я знаю, что ты – самый точный человек из всех, кого я встречала, и если ты говоришь, что мир теряет цвета – значит, теряет.
Она помолчала. Стакан – в обеих руках, как Тобиас держал чашку. Но – иначе. Тобиас держал, чтобы согреться. Нора – чтобы занять руки.
– И ещё, – сказала она тише. – Я теряю слова. Ты знаешь. Тридцать типов снега – осталось семь. «Тоска» стала «sadness». Я замечаю. Не так, как ты – не цветами, не пятнами. Замечаю – как переводчик. Как человек, который двадцать лет жил в зазоре между языками и знает, когда зазор сужается. – Она посмотрела на Маре. Глаза – карие, усталые, с красными прожилками от недосыпа. – Я не знаю, что я могу сделать здесь. Но если тебе нужен человек, который просто – рядом…
Маре обняла её. Быстро, неловко, как обнимаются люди, не привыкшие к объятиям. Нора вздрогнула – потом обняла в ответ, крепко, и на секунду – на одну секунду – Маре почувствовала запах. Нориных духов? Нет – Нора не пользовалась духами. Что-то другое. Что-то, что шло от Норы, как тепло идёт от батареи: не видишь, но знаешь, что оно есть.
Сосна. Чуть-чуть. Намёк.
Маре отстранилась. Посмотрела на Нору – и не сказала. Потому что «я почувствовала сосну» было бы – чем? Признанием? Обещанием? Маре не знала, был ли запах настоящим или фантомным, остаточным следом памяти, которая цеплялась за якоря, как утопающий за обломки. Нора говорила: «Когда Эрик рядом, и ничего не нужно говорить – сосна и немного моря». Её цвет. Не цвет – запах. Не синестезия – метафора. Но – настоящая.
– Пойдём, – сказала Маре. – Я познакомлю тебя с Эмикой.
Встреча Норы и Эмики прошла – плохо. Или хорошо. Маре не могла решить.
Нора протянула руку – Эмика посмотрела на неё и не пожала. Не из грубости – она, казалось, не считала рукопожатие необходимым.
– Нора Вестергаард, – сказала Нора. – Переводчик. Датский, норвежский, шведский.
– Я знаю, – сказала Эмика. – Маре упоминала. Мне нужны ваши данные по лексической дифференциации. Шкала из тридцати категорий – типы снега. Насколько каждый день вы различаете каждую из тридцати? Процент от базовой нормы. Ежедневно.
Нора моргнула. Опустила непожатую руку.
– Вы хотите, чтобы я каждый день оценивала тридцать типов снега по проценту различимости?
– Да.
– Я переводчик. Не подопытная крыса.
– Крысы не владеют датским. – Без юмора. Без улыбки. Чистый факт. – Мне нужна кросс-модальная корреляция. Маре – цвет. Лиам – структура. Маркус – звук. Хельга – реактивность. Вы – лексика. Пять модальностей, один тренд. Если совпадение подтвердится – мы приближаемся к пониманию механизма.
Нора посмотрела на Маре. Маре – на Нору. Между ними – тот быстрый обмен взглядами, который двадцать лет дружбы превращают в язык: «Она серьёзно?» – «Да». – «Она всегда такая?» – «Похоже». – «Ладно».
– Хорошо, – сказала Нора. – Тридцать типов снега. Ежедневно. Что-нибудь ещё?
– Да. – Эмика уже отворачивалась. – Перестаньте пить кофе с двумя ложками сахара. Сахар влияет на нейропластичность. Один – максимум.
Нора открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Маре.
– Она серьёзно, – сказала Маре.
– Одна ложка, – сказала Нора с выражением, которое Маре раньше назвала бы «мрачная решимость» (тёмно-зелёный с медным ободом). Сейчас – просто: упрямство. Нора упрямая. Это – факт.
Недели превращались в рутину. Утро – ЭЭГ. Маре садилась в кресло в лаборатории 1А, Эмика закрепляла электроды, Лиам запускал протокол. Экран: слово. «Меланхолия». Маре закрывала глаза, искала цвет, описывала: «Серо-голубой, тридцать пять процентов, без текстуры». Следующее слово. «Нежность». «Бледно-розовый, двадцать процентов, матовый, как мел». Следующее. «Ирония». Молчание. Белое пятно.
Эмика записывала. Лиам – обрабатывал. Маркус – сидел рядом, слушал, иногда добавлял: «Ваш голос меняется, когда вы находите цвет. Обертон – высокий, примерно 4,000 герц. Когда не находите – обертон исчезает».
Днём – работа. Маре возвращалась в университет, читала лекции, рецензировала статьи. Мир продолжался, как продолжается конвейер: следующая деталь, следующая операция, следующий цикл. Коллеги – всё спокойнее. Маттиас Краузе – теперь постоянный участник «ритуалов ясности» – перестал спорить вообще. На заседании кафедры он сидел, кивал, соглашался. Когда Маре предложила добавить курс по непереводимым категориям, он сказал: «Зачем? Если слово непереводимо – значит, оно нефункционально. Зачем учить студентов нефункциональным словам?»
Маре не нашла, что ответить. Не потому что аргумент был неопровержим – а потому что опровержение требовало категорий, которые Маттиас уже не различал. Как доказать ценность цвета слепому? Как объяснить вкус воды рыбе?
Вечером – база. Эмика работала допоздна, иногда – до утра. Маре несколько раз оставалась с ней. В три часа ночи, при свете монитора, в подвале бывшего института, Эмика говорила – больше, чем обычно. Не от усталости (усталость, казалось, не действовала на неё – или действовала иначе, не размягчая, а обнажая). От – чего? Маре не могла определить.
– Вы спрашиваете, зачем я это делаю, – сказала Эмика однажды. Маре не спрашивала – но Эмика, видимо, слышала незаданный вопрос. – Не ради человечества. Я не способна на такую абстракцию. «Человечество» – слово. Я работаю с мозгами, не со словами.
– Тогда зачем?
Эмика смотрела на экран. Данные, графики, кривые. Её пальцы – тонкие, с коротко стриженными ногтями – лежали на клавиатуре, не нажимая клавиш.
– Юки, – сказала она. – Я не чувствую её. Двенадцать лет. Я помню: тёмные волосы, круглое лицо, смех – она смеялась так, что запрокидывала голову и было видно молочные зубы. Я помню факты. Не помню –
– Эмика…
– Если я пойму механизм, – продолжила она, и Маре услышала – впервые за всё время – нечто в её голосе. Не эмоцию. Край эмоции. Береговую линию, за которой начиналось что-то, что Эмика не могла достать. – Если я пойму, как работает категориальная дифференциация, как она создаётся, как разрушается, – может быть, я найду способ восстановить. Не у всех. У себя. Может быть, однажды я смогу закрыть глаза и снова почувствовать Юки. Не вспомнить –
Она замолчала. Экран светился. Данные текли.
– Это эгоистично, – сказала Эмика. – Я знаю. Мир рушится, а я хочу вернуть дочь. Не физически – категориально. Хочу вернуть способность по ней горевать. Потому что горе – это доказательство любви. А у меня нет доказательства.
Маре молчала. Она думала: мы обе потеряли что-то центральное. Я – индиго. Она – Юки. Я потеряла цвет понимания. Она – способность чувствовать потерю ребёнка. И мы обе – здесь, в три часа ночи, в подвале, потому что не можем смириться.
– Это не эгоизм, – сказала Маре. – Это – причина.
Эмика не ответила. Но что-то – тень чего-то – сдвинулось в её лице. Не улыбка. Не облегчение. Микродвижение мышцы у правого глаза. Маре заметила – и не знала, что оно означает. Может быть – «спасибо». Может быть – «я услышала». Может быть – «я не могу это чувствовать, но мой мозг пытается».
Название пришло от Лиама. Как всё, что приходило от Лиама: неожиданно, точно, без предисловий.
Третья общая встреча. Подвал, стулья кругом, двадцать два человека – минус один (Маркус пропустил: давление, врач запретил нагрузки) – плюс трое новых (контакты Эмики из бывшей лаборатории). Итого – двадцать четыре. Лиам обновил таблицу.
Повестка – организационная. Эмика предложила структуру: рабочие группы по направлениям. Группа мониторинга – ежедневный сбор данных. Группа анализа – Лиам, Эмика, ещё два математика. Группа коммуникации – связь с «видящими» в других городах (Эмика знала о трёх группах: Токио, Монреаль, Кейптаун). Группа документации – архивирование всего, что исчезает: слов, звуков, образов, ощущений.
Филипп – звукорежиссёр, голос которого стал тише за последние недели – предложил: записывать музыку. «Пока ещё кто-то слышит обертоны – нужно записывать. Не ноты –
Хельга – предложила физическую подготовку. «Если дойдёт до изоляции, вам понадобится тело, которое работает. Сейчас – половина из вас не поднимется на третий этаж без одышки». Никто не спорил. Хельга говорила так, что спорить было – трудно.