Эдуард Сероусов – Громкость тишины (страница 26)

Она не назвала индиго. Не смогла. Слово существовало, но произнести его вслух, в этом подвале, перед незнакомыми людьми, было – нельзя. Как показывать рану: можно описать, нельзя оголить.

– Каждый из вас здесь потому, что видит то же самое, – продолжила она. – Другими глазами, другими инструментами, но – то же. Мир упрощается. Категории исчезают. И мы – по разным причинам – можем это заметить. Это не паранойя, не массовый психоз, не совпадение. Лиам?

Лиам вышел к проектору. Включил. Экран – старый, с желтоватыми пятнами по краям – засветился. Графики. Те самые четыре кривые, которые он показывал в кафе «Кант» – только теперь к ним добавились ещё одиннадцать. Пятнадцать линий, разных цветов, разных модальностей. Все – вниз. Все – параллельно.

– Коэффициент корреляции для полного набора: ноль целых восемьдесят восемь сотых, – сказал Лиам. – Это ниже, чем для четвёрки, потому что новые данные менее однородны по качеству. Но статистическая значимость сохраняется. P-value – меньше ноль-ноль-один. Если кратко: вероятность того, что пятнадцать независимых переменных, измеренных разными людьми в разных модальностях, случайно дают параллельный нисходящий тренд с такой корреляцией, – исчезающе мала.

Тишина. Двадцать два человека смотрели на экран.

– Что это значит? – спросил кто-то. Мужчина, лет тридцати, – Маре не знала его имени; потом узнает: Филипп Краус, синестет, видит звуки как формы, работает звукорежиссёром на радио. – Что это значит – практически? Что мы можем сделать?

– Пока – документировать, – сказала Маре. – Собирать данные. Строить карту того, что исчезает. Понять порядок, скорость, направление.

– И всё? – Филипп. Его голос – громче, чем нужно; Маре заметила, как Лиам чуть поморщился. – Документировать? Мы что – архивариусы? Летописцы апокалипсиса?

Маре открыла рот – и не успела ответить. Потому что дверь подвала открылась.

Женщина вошла – нет, не вошла: появилась. Без стука, без предупреждения, без того социального шума, который обычно сопровождает опоздание: «извините», «пробки», «я не могла найти». Просто – была по ту сторону двери, и стала по эту. Невысокая, худая, с короткими чёрными волосами и лицом, которое Маре мгновенно определила как японское, – или наполовину японское: скулы высокие, глаза тёмные, но нос – европейский, узкий, с горбинкой.

Она не улыбнулась. Не поздоровалась. Не извинилась за опоздание. Прошла через комнату – мимо стульев, мимо людей, мимо Лиама у проектора – к доске. Достала из рюкзака (чёрный, потёртый, с эмблемой какого-то университета) ноутбук, USB-кабель и флэшку.

– Проектор поддерживает HDMI? – спросила она. Голос – ровный, низкий, без модуляции. Не монотонный – а как если бы все модуляции были отключены намеренно, как отключают лишние приложения на телефоне, чтобы не жрали батарею.

Лиам посмотрел на неё. Посмотрел на кабель. Посмотрел на проектор.

– VGA, – сказал он. – Переходник – в серверной.

– Не надо. – Она достала второй кабель – VGA, свёрнутый в аккуратную спираль. Подключила. Экран мигнул, перезагрузился. Вместо графиков Лиама – новые данные. Много данных. Очень много данных.

Маре смотрела на экран. Таблицы, графики, диаграммы – плотные, детальные, с подписями, которые она не успевала читать. Но общая картина была ясна с первого взгляда: это было то же самое, что показывал Лиам. Только – масштабнее. Глубже. Точнее. И – дольше: данные начинались не два месяца назад. Три года назад.

– Меня зовут Эмика Танака, – сказала женщина. Стоя у экрана, спиной к аудитории, как если бы люди за её спиной были менее интересны, чем данные перед ней. – Нейробиолог. Специализация – нейропластичность, травматическое ремоделирование, эмоциональная диссоциация. Бывший постдок в Институте Макса Планка, Берлин. Бывший – потому что три года назад я ушла. Грантовое финансирование закончилось. Или я его закончила. Версии расходятся.

Она повернулась. Двадцать два человека смотрели на неё. Она смотрела – не на них; сквозь них, как смотрят на строку кода, ища ошибку.

– Три года назад я заметила аномалии в данных нейровизуализации, – продолжила она. – Систематическое снижение активности в областях мозга, ответственных за категориальную дифференциацию эмоций. Островковая кора, передняя поясная кора, вентромедиальная префронтальная кора. Не у отдельных пациентов – во всей выборке. Сто двадцать человек. Контрольная группа – такая же динамика. Я подумала: ошибка калибровки. Перекалибровала. То же самое. Подумала: артефакт. Проверила аппаратуру. Без артефактов. Подумала: у меня галлюцинации.

Она не улыбнулась. Маре поняла: это не было шуткой. Эмика Танака, стоявшая у экрана в подвале бывшего института, серьёзно допускала, что у неё галлюцинации. Что данные врут. Что мозг – её собственный мозг – подставляет ей.

– Галлюцинаций не было, – сказала Эмика. – Данные были реальными. Я наблюдала систематическое, глобальное снижение эмоциональной категориальной дифференциации у здоровых взрослых. Темп – примерно два-три процента в год. Направление – от сложных категорий к простым. Порядок – иерархический: сначала исчезают наиболее нюансированные различия, потом – более грубые. – Она указала на экран. – Вот данные за три года. Шестьсот семьдесят четыре субъекта. Двенадцать точек измерения. Тренд – однозначный.

Тишина. Филипп, который минуту назад требовал действий, сидел с открытым ртом. Хельга – неподвижная, напряжённая, как перед взрывом. Маркус – опустив глаза, рука на колене, дрожит.

Лиам – Лиам смотрел на данные. Его лицо – обычно нечитаемое – изменилось: глаза чуть расширились, губы разомкнулись. Маре видела это выражение один раз – когда он впервые увидел корреляцию четырёх кривых. Для Лиама это было эквивалентом крика.

– Ваша анкета, – сказала Эмика, повернувшись к нему. – Я заполнила. Но мои данные – другие. Я не «видящая» в вашем смысле. Я не теряю категории. Я их никогда не имела.

Маре сделала шаг вперёд. Инстинктивно – как делают шаг к человеку, который сказал что-то настолько важное, что расстояние становится помехой.

– Объясните, – сказала она.

Эмика посмотрела на неё. Впервые – прямо, не сквозь. Взгляд – тёмный, ровный, без выражения. Маре искала в нём – привычно, автоматически – цвет. Не нашла ничего. Не белое пятно, не серый – ничего. Как если бы в том месте, где у других людей хранился эмоциональный сигнал, у Эмики была – заглушка. Тишина. Намеренная, конструктивная, стерильная тишина.

– Двенадцать лет назад, – сказала Эмика, – я попала в автокатастрофу. Мой муж – Кэндзи – погиб мгновенно. Грузовик, встречная полоса, лобовое столкновение. Он сидел за рулём. Я – пассажирское сиденье. Дочь – Юки, семь лет – на заднем.

Она говорила – и Маре слышала, как каждое слово падает в комнату, как хирургический инструмент падает в металлический лоток: звонко, точно, без лишнего звука.

– Кэндзи – мгновенно. Мне повезло, если это слово применимо. Множественные переломы, ушиб мозга, три месяца реабилитации. Юки…

Пауза. Маре ждала. Комната ждала. Эмика стояла неподвижно, руки – вдоль тела, лицо – маска. Не маска горя. Не маска стоицизма. Маска пустоты – того, что остаётся, когда всё остальное выгорело.

– Юки умирала три дня, – сказала Эмика. Голос – тот же. Ни одной модуляции. Ни одного обертона, сказал бы Маркус. – Я не отходила от неё. Три дня. Смотрела, как… – Она не закончила. Не потому что не могла – потому что не видела необходимости. Факт был изложен. Деталей достаточно. – После этого – диссоциация. Посттравматическое расстройство. Эмоциональное онемение. Я могла думать о Юки – но не могла чувствовать. Память была. Факты были. Образы были. Боль – нет.

Нора, сидевшая в третьем ряду, тихо выдохнула. Маре услышала этот выдох – и в нём было всё то, что Эмика не вложила в свои слова: ужас, сочувствие, желание подойти и обнять. Нора чувствовала за Эмику – и Маре подумала: вот что значит мост. Вот что значит – быть рядом.

– Годами я пыталась вернуть способность чувствовать, – продолжила Эмика. Она отвернулась от аудитории, снова к экрану, как если бы данные были надёжнее лиц. – Терапия. Медикаменты. Экспериментальные методики: MDMA-ассистированная психотерапия, транскраниальная стимуляция, нейрофидбэк. Ничего не работало. Моя категориальная система была повреждена. Не снаружи, как у вас – изнутри. Травмой.

Она щёлкнула по клавише. Экран сменился: два изображения мозга, рядом. Левое – цветное, активное, с яркими зонами. Правое – тусклое, с обширными тёмными областями.

– Слева – здоровый мозг. Справа – мой. Снимок четырёхлетней давности. Видите тёмные зоны? Островковая кора, передняя поясная. Области, которые у вас сейчас теряют активность – у меня мертвы уже двенадцать лет. – Она постучала по экрану, как стучат по стене, проверяя, не полая ли. – Я уже потеряла то, что вы только начинаете терять.

– И это вас защищает, – сказал Лиам. Не вопрос – утверждение.

Эмика повернулась к нему. Маре увидела – на долю секунды – что-то в её взгляде: не удивление, не уважение – узнавание. Один аналитический ум, распознающий другой.

– Да, – сказала она. – Моя повреждённость – моя защита. Процесс, который вы наблюдаете, – упрощение категориальной системы – действует на живую ткань. На функционирующие нейронные связи. Мои – не функционируют. Нечему упрощаться. Я – уже проста. В тех областях, которые у вас ещё работают, – у меня давно тишина.