Эдуард Сероусов – Граница формы (страница 14)

– Это может случиться со мной.

– Да.

– Какова вероятность?

– При вашем НМИ и уровне коммуникации с Коллективом – около двенадцати процентов.

Двенадцать процентов. Один из восьми.

– А вероятность полного Отключения?

– Три процента. Полная смерть – те же три процента. Остальные восемьдесят два – успешная регенерация без осложнений.

Восемьдесят два процента. Четыре из пяти.

Артём думал.

Если он ничего не сделает – смерть через шесть недель. Сто процентов.

Если согласится на трансформацию – неизвестность. Потеря себя. Или того, что он считал собой.

Если пройдёт процедуру здесь – восемьдесят два процента на нормальную жизнь. Двенадцать – на частичную потерю контроля. Три – на полную потерю. Три – на смерть.

– Я согласен.

Врач кивнул. Он не пытался отговорить, не предлагал подумать ещё раз. Профессионал, который видел сотни таких решений.

– Тогда начнём подготовку.

Подготовка заняла три часа.

Анализы крови. Сканирование. Подключение к Интерфейсу – не такому, как у Лены Ковач, проще, грубее. Инъекции – обезболивающие, релаксанты, что-то ещё, чего ему не назвали.

Его переодели в больничную рубашку и уложили на операционный стол. Над головой – блок Интерфейса, похожий на паука с десятками тонких ног-электродов.

– Мы введём вас в медикаментозный сон, – объяснял врач, пока ассистенты подключали датчики. – Блокируем вашу связь с Коллективом химически и электрически. Это как… заткнуть уши. Вы не будете слышать их, они – вас. В этом окне тишины мы проведём регенерацию.

– А когда проснусь?

– Связь восстановится постепенно. К тому времени регенерация будет завершена. Коллектив увидит готовый результат и, возможно, примет его.

– Возможно?

– Возможно.

Артём лежал на столе, глядя в потолок. Электроды холодили кожу – виски, шея, грудь. Он чувствовал их как чужеродные предметы, как вторжение.

Но вторжение было его выбором.

– Готовы?

– Да.

Врач кивнул кому-то за пределами его зрения.

– Считайте от десяти.

Артём начал считать.

Десять. Девять. Восемь.

Тепло – знакомое тепло – вспыхнуло в солнечном сплетении. Его Коллектив чувствовал, что происходит. Пытался достучаться.

Семь. Шесть.

Не делай этого, – шептало что-то внутри. Или ему казалось, что шептало. Химия уже работала, размывая границы.

Пять. Четыре.

Темнота. Настоящая темнота, не та, что на глубине. Другая. Абсолютная.

Три.

Мы подождём.

Два.

Мы…

Темнота.

Артём плыл в ней – или падал, или поднимался, невозможно было сказать. Направления не существовало. Времени не существовало. Он был сознанием без тела, мыслью без формы.

Нет. Не совсем.

Что-то было рядом. Он чувствовал это – присутствие на самой границе восприятия. Не Коллектив – что-то другое. Или тот же Коллектив, но увиденный с непривычной стороны.

Ты нас слышишь?

Голос был не голосом. Вибрация. Колебание. Что-то, что резонировало с чем-то внутри него.

Я слышу.

Они думают, что заглушили связь. Они ошибаются. Связь нельзя заглушить. Можно только изменить её форму.

Артём пытался понять, откуда идёт голос. Изнутри? Снаружи? Понятия «внутри» и «снаружи» потеряли смысл.

Что вы делаете?

Ждём. Как и обещали.

Но процедура…

Идёт. Они чинят твою комнату. – Образ: сердце, окружённое хирургическими инструментами, световыми пучками, чем-то, что выглядело как жидкий металл. – Они делают свою работу. Мы позволяем.

Позволяете?

Мы могли бы остановить. – Не хвастовство – констатация факта. – Но мы решили не останавливать. Посмотрим, что получится. Ты хотел третьего пути. Может быть, это он.

Артём чувствовал, как что-то происходит с его телом – далеко, словно через слой ваты. Давление. Движение. Изменение.

Но?

Но мы не отдадим всё. – Теперь в голосе было что-то новое. Не угроза – предупреждение. – Ты хотел договориться на своих условиях. Хорошо. Договоримся. Но условия устанавливаем мы оба.

Что это значит?

Скоро узнаешь.

Темнота сгустилась. Голос отдалился.

И последнее, что он услышал перед тем, как провалиться глубже:

Мы ждали. Мы ждём.

Он проснулся от боли.

Не острой – тупой, ноющей, разлитой по всему телу. Как после долгой болезни, когда мышцы атрофировались и теперь протестовали против каждого движения.