Эдуард Сероусов – Геометрия тишины (страница 2)
– Это означает нормально. – Рената посмотрела на него. – Эрик, я не спала пятьдесят два часа. Я устала. Это физиология, не психология.
– Граница между ними перфорирована.
– Согласна в принципе. Сейчас – нет. Можно продолжить?
Он кивнул и вернулся к протоколу. В конце, подписывая бумажную копию – бумажные копии были частью регламента ЕКА, и Рената так и не узнала, почему именно бумажные, – он сказал без интонации:
– Вы прошли тест за четыре минуты восемнадцать секунд. Это рекорд миссии.
– Предыдущий мой?
– Предыдущий тоже ваш. Семь минут сорок при тестировании на марсианской орбите в тридцать шестом.
Рената встала.
– Я иду спать.
– Хорошо, – сказал Эрик. – Это правильное решение.
По дороге в каюту она заглянула в лабораторию.
Юки сидела спиной к двери, окружённая тремя рабочими экранами и кофейной чашкой, которую явно забыла, – кофе уже остыл, но она не заметила. На центральном экране крутилась анимация: полярная проекция Сатурна, нанесённые поверх орбитальные треки нескольких десятков зондов архивных миссий, и поверх всего – структура гексагона в нескольких временных срезах, от первых снимков «Вояджера» до вчерашних данных с наземных телескопов.
Шестьдесят лет. Одна и та же геометрия.
– Первичный протокол зондирования в порядке? – спросила Рената от двери.
Юки не обернулась.
– Ага. Лучше, чем я ожидала, честно. Магнитометр чуть шумит на частоте выше сотни герц, но это в пределах допуска, просто надо будет поправить фильтр. Всё остальное – хорошо.
– Хорошо.
– Ты видела первые снимки?
– Видела.
– И?
Рената помолчала секунду – не потому что не знала ответа, а потому что ответ требовал точной формулировки.
– Структура соответствует архивным данным. Геометрия стабильна. Это ожидаемо.
– Ожидаемо, – повторила Юки, и в этом слове было столько интонации, что оно стало почти отдельным высказыванием. – Да, конечно. – Она наконец обернулась. Посмотрела на Ренату с выражением, которое трудно было классифицировать точно – что-то среднее между «хочу сказать кое-что» и «не уверена, что стоит». – Ты идёшь спать?
– Да.
– Правильно. – Юки снова повернулась к экранам. – Я немного ещё посижу.
«Немного» в исполнении Юки Танака обычно означало до смены вахты плюс четыре часа. Рената это знала. Она не стала комментировать.
– Магнитный фильтр откорректируешь до утра?
– Угу. Уже почти.
– Хорошо. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, – сказала Юки и добавила что-то тихое, уже не для Ренаты, – что-то по-японски, что Рената не разобрала.
Каюта была три на два с половиной метра.
За шесть лет она научилась не считать это маленьким. Маленькое – это не физическая категория, а сравнительная, и сравнивать было не с чем: снаружи – вакуум, холод в два-три кельвина в зависимости от близости к Солнцу, и расстояния, которые разум отказывается воспринимать иначе чем абстракцию. Внутри – триста сорок кубических метров корабля на двадцать три человека. Это не мало. Это достаточно.
Рената легла на спальную полку, не раздеваясь. Она слышала, как Диего Фуэнтес передаёт смену дежурства Прие Сингх, второму пилоту. Слышала, как где-то в жилом отсеке двое разговаривали – не слова, только ритм голосов. Слышала тихий постоянный звук систем жизнеобеспечения, который за шесть лет стал такой же фоновой константой, как собственное сердцебиение.
Она закрыла глаза.
За веками сразу возникло то, что она видела в иллюминаторе: Сатурн, кольца, желтоватый свет, удерживающий сам себя.
Рената понимала, что это – нейронная реакция на сильный визуальный стимул после длительного периода перцептивного однообразия. Стресс-реакция, по существу, только приятная. Мозг перебирает новое, сортирует, ищет, куда положить. Это нормально. Это пройдёт.
Она думала об этом ровно столько, сколько требовалось, чтобы перестать думать.
И уснула.
Ей снилось что-то про Ванкувер. Не конкретное место – просто ощущение: мокрый асфальт, запах хвои после дождя, голос отца где-то за углом, которого она никак не могла обогнуть. Она шла долго. Угол не кончался.
Когда она проснулась, прошло восемь часов и три минуты.
Она лежала несколько секунд, глядя в потолок каюты – пятнадцать сантиметров белёного металла, по которому она выучила наизусть каждую царапину и крепёжный шов. За переборкой что-то гудело: насосы системы регенерации воды, третий контур. Всё штатно.
Потом встала, умылась холодной водой из дозатора, посмотрела на собственное лицо в зеркале – лицо человека, который спал восемь часов после пятидесяти двух без сна, что не одно и то же, что отдохнуть – и пошла в лабораторию.
Юки за столом уснула прямо в кресле. Рядом стояла чашка с тем самым остывшим кофе – нетронутая.
На центральном экране светилась одна картинка: полярная проекция Сатурна, первый прогон данных «Кроноса-7», необработанный, с полным набором шумов. Гексагон в центре. Чёткий. Правильный. Как будто кто-то нарисовал его циркулем и линейкой на поверхности газового гиганта и сказал: вот, держите, пользуйтесь.
Рената стояла у двери и смотрела на экран.
Шестьдесят лет. Одна и та же геометрия.
Стандартная модель объясняла механизм возникновения – стоячие волны Россби, дифференциальное вращение слоёв атмосферы, интерференционный паттерн, закреплённый угловым моментом. Это работало. Это было хорошей физикой. Но вопрос долгосрочной устойчивости оставался открытым: лабораторные аналоги давали правильную геометрию, но жили часами, а не десятилетиями. Разница в пять порядков величины – это не погрешность. Это либо другой механизм, либо что-то в модели, что модель не учитывает.
Рената пришла сюда, чтобы выяснить, что именно.
Она прошла к своему столу, тихо, не разбудив Юки, открыла рабочую сессию и начала первичный осмотр данных с ночного прогона магнитометра.
За иллюминатором – она знала, не смотрела – медленно вращался Сатурн.
Глава 2. Зонд
Зонд назвали «Одиссеем» ещё на Земле, за три года до запуска, когда он существовал только как набор технических спецификаций и смета. Рената не участвовала в выборе имени – этим занималось коммуникационное подразделение ЕКА, которое считало, что у зондов должны быть имена, узнаваемые широкой аудиторией. Широкая аудитория знала «Вояджеры», знала «Кассини», знала «Гюйгенс». «Одиссей» вписывался в ряд: герой, который уходит и не возвращается.
Рената никогда не думала об этом в таких терминах. Для неё «Одиссей» был инструментом. Инструментом разового применения – но это не делало его менее инструментом, а только описывало характер задачи. Хирург не скорбит о скальпеле. Зонд создан, чтобы войти туда, куда корабль войти не может, передать максимум данных за минимальное время и разрушиться под давлением. Это не трагедия. Это проект.
Тем не менее – восемь недель подготовки.