Эдуард Сероусов – Галактическая некромантия (страница 11)
Ирина не ответила. Ответ был очевиден.
– Ирина. – Малика говорила ровно, без нажима, но каждое слово имело вес – вес, который Ирина ощущала почти физически, как давление в нейроинтерфейсе. – Ты хочешь заставить последний голос мёртвого народа служить твоим нуждам. Ты хочешь забрать время Хранителя – те крохи, что остались, – и потратить их на одного человека. Чем это отличается от разграбления могил?
Слова ударили – не потому что были жестокими, а потому что были точными. Ирина работала с мёртвыми языками достаточно долго, чтобы ценить точность. Малика не обвиняла. Малика формулировала.
– Это мой сын, – сказала Ирина.
– Я знаю.
– Он умирает.
– Я знаю.
Тишина. За экранами «Ткач» переместил пластину – крошечное движение, незаметное с расстояния в двести метров, но Ирина увидела: мерцание, рябь на тёмной поверхности.
– Ты что-то знаешь, – сказала Ирина. Не догадка – уверенность. Она слышала в голосе Малики то, что профессиональный лингвист слышит всегда: слой под словами. Малика говорила не абстрактно. Малика говорила из опыта. – Что-то личное.
Малика долго смотрела на Завещание. Потом – не поворачиваясь к Ирине:
– Квеку. Мой брат. Ты слышала о нём?
Ирина слышала. Квеку Ндаи, некромант второго ранга. Экспедиция к Завещанию Кеплер-22b, восемь лет назад. Герой. Тот, кто принёс человечеству лекарство от рака – генную терапию, расшифрованную из данных Хранителя. Тот, кто настоял на ускоренных испытаниях, потому что слишком много людей умирало, пока комитеты заседали.
Тот, кто умер от того же лекарства четыре года спустя.
– Я слышала, – сказала Ирина. – Инцидент Кеплер-22b. Два миллиона жертв.
– Два миллиона двести тысяч. – Малика произнесла число без выражения, как произносят координаты или температуру. Факт. – И пятьдесят миллионов спасённых. Баланс положительный. Статистически.
Она замолчала. Ирина ждала.
– Квеку был хорошим человеком. Лучшим, кого я знала. Он любил. Он хотел спасать. Когда комитет предложил пятнадцатилетний цикл испытаний, он пришёл на заседание и положил перед ними снимки. Дети. Сотни детей, умирающих от саркомы, от лейкоза, от нейробластомы. «Вот ваши пятнадцать лет», – сказал он. «Каждый день – четыреста детей. Кому вы объясните, что их ребёнок должен подождать?»
Ирина узнавала интонацию. Квеку говорил так же, как она думала. Тот же аргумент. Та же логика.
– Комитет сократил испытания до трёх лет. Квеку был героем. Лекарство работало. Пятьдесят миллионов человек живы сегодня благодаря ему.
– И два миллиона мертвы.
– Два миллиона двести тысяч мертвы. Технология оказалась несовместима с определённой генетической комбинацией. Два процента населения. Аутоиммунный каскад, отсроченный на годы. Проявлялся через три, четыре, пять лет после терапии. Невозможно было обнаружить при ускоренных испытаниях. Полный цикл выявил бы проблему – через пятнадцать лет. Квеку не дал им пятнадцати лет.
– Он не мог знать…
– Не мог. – Малика повернулась к Ирине. Её лицо в голубом свете Завещания было спокойным, почти красивым – красотой камня, отполированного временем. – Он не мог знать. Он хотел помочь. Он любил. Он торопился.
Она протянула руку – узкую, длинную, с аккуратно подстриженными ногтями – и дотронулась до стекла экрана, за которым светилось Завещание.
– Он умер через четыре года. Сам. Аутоиммунный каскад. Он был среди тех двух процентов. – Пауза. – Последние слова, которые он сказал мне: «Я думал, что спасаю. Я просто… торопился.»
Ирина не шевелилась. Слова Малики осели внутри – не как аргумент, а как холод, медленный, ползущий, от которого не укрыться.
– Ты думаешь, что я – как Квеку.
– Я думаю, что ты готова торопиться. Ради одного мальчика. – Малика убрала руку от экрана. – Квеку торопился ради миллионов – и убил тысячи. Ты готова торопиться ради одного – и что? Что ты готова потерять?
– Я не крадý лекарство. Я ещё ничего не сделала.
– Ты спрашивала Хранителя про медицинские секторы. На третьей сессии. Я слушала внимательно.
Ирина замерла. Она спрашивала – осторожно, в рамках протокола. О структуре памяти Хранителя. О секторах. О том, какие области сохранились лучше. Легитимный вопрос. Базовая диагностика. Но Малика – четвёртый ранг, двенадцать контактов – услышала то, что было под вопросом. Услышала направление.
– Это была стандартная диагностика, – сказала Ирина.
Малика не ответила. Не улыбнулась. Не покачала головой. Просто – смотрела. Тяжёлые брови, спокойные глаза. Ей не нужно было называть ложь ложью. Достаточно было молчать.
– Квеку думал, что любовь оправдывает риск, – сказала Малика после паузы. – Он умер, веря, что поступил правильно. А я смотрю на списки погибших от его «правильного» решения – и не могу решить, гордиться мне им или ненавидеть.
Она встала. Одёрнула форменную куртку – ровно, привычным движением.
– Я не сужу тебя. Я просто помню. Что бывает, когда некроманты торопятся.
Малика ушла. Шаги – мягкие, размеренные – затихли в коридоре.
Ирина осталась одна. Завещание светилось за экранами – голубое, равнодушное, древнее. Семьдесят миллионов лет. Эхо-Семь ждал внутри – слепнущий читатель, у которого осталось несколько страниц, прежде чем тьма поглотит всё.
Она не нашла ответа. Вместо ответа – адрес. Медицинский сектор, активный, подтверждённый. Данные – за стеной, за кристаллической решёткой, за семьюдесятью миллионами лет. Один вопрос. Один – направленный, точный, сформулированный на метаязыке пятого уровня – вопрос, который откроет сектор и даст ей то, что нужно.
Один вопрос, который будет стоить Эхо-Семь частицы памяти.
Один вопрос, который она задаст ночью, когда никто не слушает.
Три часа ночи по корабельному времени.
«Кенотаф-7» спал. Системы жизнеобеспечения перешли в ночной режим: освещение коридоров – минимальное, температура снижена на полградуса, влажность – на два процента. Микронастройки, имитирующие естественный суточный цикл для двенадцати человек, запертых в металлической коробке в трёхстах сорока световых годах от ближайшего рассвета.
Ирина лежала на койке с открытыми глазами и слушала корабль. Гул систем. Потрескивание. Щелчки. Дыхание спящего великана.
Она встала. Не зажигая свет, оделась – не в форменную куртку, а в рабочий комбинезон, который не фиксировался в журнале дверных датчиков. Комбинезон был серым, безликим – стандартное техническое обеспечение, одинаковое для всех членов экипажа. Если кто-то увидит её в коридоре – техник, возвращающийся с ночной вахты, или медик, проверяющий оборудование.
Она вышла из каюты. Коридор был пуст. Полумрак. Палуба под ногами – тёплая, живая.
Интерфейсная комната находилась на нижней палубе, за двумя поворотами и одним переходом. Двадцать три шага от лифта. Ирина знала точно – она считала их каждый раз, когда шла на официальную сессию. Двадцать три шага по ребристому покрытию, которое приглушало звук, потом – дверь с кодовым замком.
Код доступа был стандартным – одинаковым для всех трёх некромантов экспедиции. «Мемориал» не предполагал, что некромант может захотеть войти тайком. Зачем? Каждая сессия регистрировалась автоматически: время входа, время выхода, параметры нейроинтерфейса, расход энергии Хранителя. Контроль встроен в систему.
Но Ирина за два дня изучила систему достаточно, чтобы понять её слабые места. Автоматическая регистрация фиксировала включение нейроинтерфейса – а не открытие двери. Дверной датчик записывал код доступа – но не идентифицировал личность: все три некроманта пользовались одним кодом. Расход энергии Хранителя при коротком контакте – минимальный, в пределах статистической погрешности фоновой активности «Ткача». И главное – логи можно было отредактировать. Не стереть: стирание оставляло след. Но модифицировать временну́ю метку – сдвинуть запись на несколько часов назад, наложить на период официальной сессии. Некромант, работающий с информационными системами двенадцать лет, знал, как это делается.
Это не было сложным. Это было – осознанным.
Она ввела код. Дверь открылась. Комната – маленькая, тёмная, пахнущая металлом и озоном – встретила её тишиной. Ирина включила минимальное освещение – одна полоса на потолке, двадцать процентов яркости, – и села в кресло.
Привычный щелчок фиксаторов. Привычный укол нейроинтерфейса. Секунда дезориентации.
Канал открылся.
Давление по ту сторону – слабее, чем днём. Хранитель был в режиме ожидания: минимальная активность, почти сон. Ирина знала, что пробуждение стоит ему дополнительных ресурсов, – но короткое, осторожное пробуждение не должно было вызвать заметной деградации. Не должно.
Она произнесла ключевую последовательность. Не ту, что использовала на официальных сессиях, – другую, модифицированную. Тише. Мягче. Как стук в дверь спящего.
Пауза. Долгая – тридцать четыре секунды.
Потом:
[паттерн: распознавание]. Ты. Снова.
Но [паттерн: нарушение]. Не по протоколу.