Эдуард Сероусов – Файервол (страница 2)
Он встал и подошёл к смотровому стеклу.
Криостатический зал занимал пространство размером с малый авиационный ангар. В центре – основной криостат: цилиндрическая конструкция четырёх метров в диаметре и восьми в высоту, заключённая в концентрические слои экранирования – тепловые щиты, электромагнитные экраны, вакуумные камеры. Снаружи вся эта архитектура выглядела не так, как выглядит лабораторное оборудование в кино: не угрожающе и не торжественно – просто очень тщательно. Слоёный пирог из материалов, каждый из которых решал одну задачу: не дать теплу проникнуть туда, где его не должно быть.
Через смотровое стекло Сорокин смотрел на внешний кожух криостата. Он видел его каждый день три года, и каждый день это было то же самое: металлический цилиндр под синеватым дежурным освещением, манипуляторы в исходном положении, кабели в зафиксированных муфтах. Ничего. Всё.
Внутри – 10⁻¹⁵ кельвин.
Это число Сорокин никогда не мог думать абстрактно. Открытый космос – около 2,7 К. Абсолютный ноль – теоретический предел, недостижимый по термодинамическим причинам: система стремится к нулю, но достичь его не может, как горизонт. Внутри этого цилиндра – холоднее открытого космоса на двенадцать порядков. Холоднее всего, что существует во Вселенной естественным образом. Это не просто отсутствие тепла – это отсутствие движения, почти полное замирание, при котором тепловые флуктуации перестают быть помехой и квантовые состояния приобретают время жизни, невозможное ни в каких других условиях.
Именно это и было нужно. Запутанность не разрушается тогда, когда ей не мешают.
Он стоял у стекла две минуты, может быть, три. Потом вернулся к рабочему месту.
Дверь открылась снова в 19:52, и на этот раз шаги были другие – легче и быстрее, без профессиональной осторожности Петрова.
– Дмитрий Алексеевич, простите, – сказал Гринёв, заглядывая в зал, – вы ещё тут.
Это не было вопросом. Сорокин бывал «ещё тут» регулярно, и Гринёв это знал.
– Тут, – подтвердил Сорокин.
– У меня вопрос по детекторам. – Гринёв прошёл внутрь, но остановился у порога, не приближаясь к рабочим консолям – он всегда держал дистанцию от оборудования, к которому не имел прямого отношения. Алексей Гринёв, двадцать восемь лет, системный администратор «Аргуса» – то есть человек, отвечавший за всю вычислительную инфраструктуру, за резервные копии данных, за сетевую безопасность и ещё за добрых два десятка вещей, которые становились заметны только тогда, когда переставали работать. – Я смотрел обновление прошивки для блока регистрации гравитационных детекторов. Там патч безопасности и одно изменение в алгоритме фильтрации шума.
– Когда вышел?
– Позавчера.
– Что меняет в алгоритме?
– Новый фильтр для низкочастотного диапазона. Производитель говорит, уменьшает ложные срабатывания на восемнадцать процентов.
Сорокин подумал секунду.
– Нет.
– Да, я так и предполагал, – сказал Гринёв без особого удивления. – Просто хотел уточнить, до праздников ещё есть время, если что.
– До праздников – нет. После праздников – посмотрим на данные.
– Понял. – Гринёв уже разворачивался к выходу. – Тогда я по старой прошивке.
– Подожди, – сказал Сорокин. – Что именно меняет в нижнем диапазоне?
– Ну, – Гринёв почесал висок, – там что-то с порогом триггера. Алгоритм поднимает порог для сигналов ниже ноль целых семи герц. Производитель считает их шумом в большинстве случаев.
– В большинстве случаев.
– Ну да.
– Не ставь, – повторил Сорокин. – И не ставь ничего на детекторы без согласования. Ничего.
– Всё понял, – сказал Гринёв уже из коридора. – Спокойной ночи.
– Спокойной.
Дверь закрылась. Шаги удалились – быстро, вразнобой, без петровской аккуратности. Сорокин несколько секунд смотрел на закрытую дверь, потом повернулся обратно к монитору.
Ноль целых семь герц. Именно там, в нижнем диапазоне, лежали частоты, с которыми он работал. Обновлённый алгоритм отрезал бы часть диапазона как шум. Может быть, так и было – шум. В большинстве случаев.
Он открыл журнал обновлений детекторов и поставил напоминание: проверить документацию к патчу после завершения основного эксперимента. После.
В 20:30 он должен был уйти домой.
Это было правило, которое он ввёл для себя в начале второго года работы над «Аргусом», когда обнаружил, что провёл шестьдесят два часа в лаборатории без полноценного сна и принимает решения, которые мог принимать только потому, что не осознавал их последствий должным образом. Восемь часов дома. Это был не отдых – он не умел отдыхать в обычном смысле, – это была перезагрузка, физиологически необходимая для того, чтобы мозг продолжал делать то, для чего он нужен. Правило работало.
Сейчас было 20:07.
Он мог уйти раньше. Данные за день собраны, отчёты сформированы, диагностика завершена. Ничего не требовало его присутствия здесь до 08:00. Петров справится со сменой – Петров всегда справлялся, это было одним из тех качеств, которые Сорокин учитывал, когда выбирал людей для «Аргуса».
Он не уходил.
Он сидел перед мониторами – все три дисплея, сводная панель, данные в реальном времени, 94,7% – и смотрел на цифры с тем выражением, которое его аспирантка Катя Орлова однажды описала как «будто читаете что-то, чего там нет». Она сказала это без особого умысла, просто как наблюдение, и тут же переключилась на технический вопрос, который пришла задать. Сорокин запомнил формулировку.
Она была неточной. Он не читал того, чего там не было. Он читал то, что там было, и одновременно то, что это означало, – и эти два уровня чтения существовали одновременно и не мешали друг другу. 94,7% – это значение степени топологической запутанности системы, выраженное как процент от расчётного порога, необходимого для макроскопического расширения ER-моста. Это тоже значит: осталось 5,3%. При текущей скорости нарастания – четырнадцать дней, плюс-минус двое суток.
И это значит ещё кое-что, третий уровень чтения, который он три года держал за пределами рабочих формулировок, потому что иначе нельзя было работать.
Он не думал об этом сейчас.
Он посмотрел на часы: 20:19. Одиннадцать минут до правила.
Рядом с тремя мониторами стоял рабочий стол – в прямом смысле, физический стол, а не виртуальное пространство: плоская поверхность из пластика, прикреплённая к консоли, где лежали распечатки, пара карандашей, кружка с холодным чаем, которую он забыл выпить ещё до прихода Петрова. Левый угол стола был пустым.
Это была небольшая пустота, примерно десять на десять сантиметров. Если не знать, что там было раньше, – не заметишь. Просто чистая поверхность, ничем не занятая. На корпоративной мебели офисного типа такие пятна бывают везде: места, куда что-то кладут и убирают, не придавая значения.
Три года назад там стояла фотография.
Он убрал её в первый месяц работы над «Аргусом». Не потому что невозможно было смотреть – точнее, невозможно, но это было бы слишком простым объяснением для решения, которое он принял вполне сознательно. Он убрал её потому, что когда смотришь на данные – смотришь на данные. Когда смотришь на неё – смотришь на неё. Нельзя делать оба дела одновременно, не делая ни одного как следует. Это логика хирурга, у которого нет права чувствовать во время операции. Он это знал. Он так устроен – не от холодности, а от точности.
Фотография лежала в ящике стола, дома. Не в рамке – просто лежала, лицом вниз. Он не смотрел на неё часто. Когда смотрел – это была Маша, четырнадцать лет, смеётся прежде, чем закончила фразу, потому что так всегда и происходило: она смеялась раньше, чем успевала договорить. Это была её манера – не из легкомыслия, а из-за внутреннего опережения, когда финал уже смешной, а вслух его ещё не произнесли. Он думал, что эта черта, это опережение, могло бы стать хорошим свойством для учёного. Если бы.
Пустое место в левом углу стола было точнее любой фотографии. Оно было здесь каждый день, оно не менялось, оно не требовало ничего – ни рамки, ни объяснений. Просто десять на десять сантиметров корпоративного пластика, которые ни разу за три года не были ничем заняты.
Сорокин смотрел на это место, пока часы не показали 20:30. Потом встал, выключил два из трёх мониторов, надел куртку, взял кружку с холодным чаем – машинально, по привычке – и поставил её обратно. Подошёл к двери. Обернулся.
Третий монитор продолжал светиться. Сводная панель, данные в реальном времени. 94,7%.
Он нажал кнопку ручной блокировки дверного замка – стандартная процедура при уходе последнего оператора – и вышел в коридор. За его спиной криостат продолжал работать. В рабочей зоне было 10⁻¹⁵ К. За сорок метров камня и бетона студенты уже разошлись по домам, фонари горели вдоль пустых аллей, и никто из них не смотрел на приземистое здание без окон, мимо которого они ходили каждый день.
Глава 2. Январь
Утром того дня он работал над уравнением, которое не сходилось.
Это была не страшная проблема – уравнения не сходятся постоянно, и в большинстве случаев причина обнаруживается при втором просмотре: пропущенный знак, неверно выбранный базис, допущение, которое казалось очевидным и оказалось нет. Сорокин работал с матрицей плотности запутанной системы из двенадцати частиц, пытаясь доказать, что степень когерентности при заданных параметрах декогеренции убывает медленнее, чем предсказывал стандартный формализм Линдблада. Убывала медленнее – это показывал численный расчёт. Аналитическое доказательство не давалось.