Эдуард Сероусов – Доказательство Тени (страница 9)

Ома вела группу по поверхности астероида.

Двигаться в невесомости, на магнитных ботинках, по неровному камню, в полной темноте, цепочкой из шести человек – это было как танец, в котором партнёры не слышат музыку. Шаг – проверить сцепку. Шаг – нащупать неровность. Шаг – убедиться, что рука на плече впереди идущего на месте. Каждый шаг – решение. Каждое решение – за полсекунды.

Астероид был мелким – один из миллионов кусков камня и льда, дрейфующих в пространстве между Марсом и поясом. Без Тени он не стоил бы даже каталожного номера. Поверхность – рыхлый реголит поверх базальтового ядра. Под ногами – пыль, которая в невесомости поднималась при каждом шаге и не оседала, зависая серым облаком на уровне колен. Ома чувствовала её – тактильные перчатки передавали шершавую мягкость, когда рука касалась поверхности.

– Пять минут, – сказала Ома. Хронометр на запястье – механический, стрелка на фосфорном циферблате. Светилась в темноте. Единственный прибор, который работал внутри без сбоев.

– Зуев, статус.

Пауза. Две секунды. Три.

– Зуев!

– Да. Я здесь. Я… – Его голос звучал иначе, чем пять минут назад. Тоньше. Как будто часть его внимания была направлена куда-то ещё. – Сержант, здесь… ощущение. Не могу описать. Как будто пространство…

– Конкретно, Зуев.

– Под ногами. Камень. Но не только камень. Как будто… вибрация. Нет, не вибрация. Ритм. Очень слабый. Очень… правильный.

Ома остановилась. Цепочка остановилась за ней – волна, прошедшая от первого к последнему за три секунды.

– Зуев, вы слышите паттерн?

– Нет. Не слышу. Я… чувствую? Не знаю. Это не то, о чём нас предупреждали. Не звук. Не визуальное. Это… – Он замолчал. Потом: – Сержант, простите. Я в порядке. Я могу продолжать.

Ома стояла в темноте, рука на поверхности астероида – перчатка передавала текстуру камня: зернистый, сухой, безразличный. Она не чувствовала никакого ритма. Никакой вибрации. Камень и пыль. Для неё – просто камень и пыль.

Для Зуева – что-то другое. Его мозг, обученный видеть структуры, начинал цепляться за то, что её мозг пропускал. Как радиоприёмник, который ловит частоту, на которую другие приёмники не настроены.

– Продолжаем, – сказала Ома. – Зуев, если ощущение усилится – доложить немедленно. Не геройствовать. Не терпеть. Доложить.

– Понял.

Они пошли дальше. Семь минут. Девять. Одиннадцать.

Ома вела их вглубь – к центру Тени, где флуктуации, по данным зондов, были наиболее сильными. Это была цель: замеры в точке максимальной нестабильности. Зуев нёс на спине механический регистратор – прибор без единого транзистора, чистая механика: пружинные датчики, бумажная лента, часовой механизм. Технология девятнадцатого века. Единственная технология, которая работала внутри.

Двенадцать минут.

– Сержант. – Голос Зуева. Другой. Совсем другой. Не тонкий – мягкий. Как будто кто-то убавил напряжение в его голосовых связках. – Сержант, я хотел бы остановиться.

– Причина.

– Я… – Пауза. – Здесь интересно.

Ома сжала челюсти. «Интересно». Это слово – красный флаг. Не паника, не боль, не просьба о помощи. «Интересно». Так говорили люди, которые начинали видеть.

– Зуев, мы продолжаем движение. Не останавливаемся.

– Нет, подождите. Пожалуйста. Одну минуту. Здесь… – Его голос стал ещё мягче, почти шёпот. – Здесь тонко.

Ома развернулась. В темноте – ничего, но рука, протянутая назад, нащупала Лукаса, а за ним – Зуева. Зуев стоял неподвижно. Не напряжённо – расслабленно. Слишком расслабленно для человека в скафандре, в темноте, на поверхности астероида внутри зоны, где физика сходит с ума.

– Зуев, двигайся. Сейчас.

– Здесь тонко, – повторил он. Голос – как у человека, рассматривающего закат. Тихое удивление. Нежность. – Между числами – тонко. Сержант, вы не чувствуете? Между двумя и тремя… нет, не так. Между самими числами. Между тем, что число означает, и тем, чем оно является. Тонко. Как плёнка. Как кожа. Если потрогать…

Он снимал перчатку.

Ома увидела – нет, почувствовала: его рука дёрнулась на её плече, пальцы отпустили ткань, и по проводной связи она услышала щелчок замка – герморазъём правой перчатки.

– Зуев, стоп! Не снимать!

Поздно. Перчатка отделилась – Ома слышала, как магнитный крепёж отщёлкнулся. Голая рука. В вакууме. Без перчатки – декомпрессия кисти, обморожение за секунды, сосуды лопнут…

Но Зуев не кричал. Он не чувствовал боли. Или не замечал.

Его голая рука коснулась поверхности астероида.

– Olo mi, – выругалась Ома на йоруба. Чертовщина. – Лукас! Перчатку ему! Надеть, закрепить, живо!

Она рванулась к Зуеву, нащупала его руку – плечо, предплечье, запястье – и замерла. Его запястье было тёплым. В вакууме. При температуре поверхности минус двести. Тёплым. Его пальцы лежали на камне, раскрытые, расслабленные, и Ома, даже через свою перчатку, почувствовала что-то: не вибрацию, не ритм – ничего. Абсолютное, мёртвое ничего. Как будто тактильные перчатки внезапно потеряли чувствительность. Как будто между его кожей и камнем исчезло расстояние.

– Зуев! – Она тянула его руку вверх. – Оторви руку от поверхности!

– Красиво, – сказал Зуев. Его голос был спокойным, ясным и абсолютно чужим. – Сержант, это так красиво. Между числами… этаж. Целый этаж. Я всегда знал, что он там, просто не позволял себе… – Он засмеялся – коротко, удивлённо, как ребёнок, обнаруживший подарок. – О. Вот оно что.

– ОТХОД! – Ома не кричала – её голос стал ледяным и плоским, как лезвие. – Всем – отход! Зуева – нести! Лукас, Торрес – взяли!

Лукас был уже рядом – его руки нащупали Зуева, подхватили под плечи. Торрес – за ноги. Зуев не сопротивлялся. Он обмяк в их руках, как мешок, но не от слабости – от безразличия. Его тело больше не имело значения. То, что имело значение, было где-то в другом месте.

– Перчатку! – Ома нашарила отстёгнутую перчатку, болтавшуюся на страховочном фале, и натянула её на его руку. Пальцы были ледяными – но целыми. Никаких следов декомпрессии. Никакого обморожения. Как будто вакуум не тронул его. Или как будто что-то между ним и вакуумом встало.

Не время думать. Нести.

– Бергман, Чжоу – впереди! Нащупать трос! Ведите к челноку!

Шесть человек – четверо несущих одного и один ведущий – двинулись обратно по поверхности. В темноте. В невесомости. По неровному камню, который то ли был камнем, то ли чем-то ещё. Бергман шёл первым – его рука на тросе, шаг за шагом, узел за узлом. Чжоу – за ним, страхуя. Лукас и Торрес несли Зуева между собой, как носилки, держа его горизонтально; Зуев лежал с закрытыми глазами и улыбался.

Улыбка была самым страшным.

Не гримаса, не оскал – мягкая, настоящая, почти нежная улыбка человека, который видит что-то прекрасное. Рот чуть приоткрыт, уголки губ приподняты, морщинки у глаз – и глаза за стеклом шлема, которые теперь были открыты, но не видели ничего в этом мире.

Ома шла замыкающей. Хронометр: семнадцать минут. Они были внутри семнадцать минут. Зуев начал «слышать» на двенадцатой. Снял перчатку на пятнадцатой. Перестал реагировать на шестнадцатой.

Четыре минуты. От первого признака до…

До чего?

Она не знала. И это было хуже всего – не знать, что произошло с человеком, которого она должна была защитить.

– «Чёрное тело», группа на отходе, – сказала Ома в проводной микрофон, зная, что на ретрансляции через челнок голос дойдёт до мостика с задержкой в секунду. – Зуев – неконтактен. Повторяю: Зуев неконтактен. Эвакуация.

На мостике Рин встала.

Не от испуга – от рефлекса. Тело подняло её из кресла раньше, чем разум обработал слова. Неконтактен. Слово, которое в протоколе Теней означало одно: сознание не отвечает на внешние стимулы. Не без сознания. Не в обмороке. Не контактен. Как «ушедшие» Тритона.

– Линь, – Рин не оборачивалась, – данные Зуева.

Линь уже смотрела.

– Пульс – шестьдесят два. Снижается. Дыхание – восемь вдохов в минуту. Снижается. ЭЭГ… – Пауза. Рин впервые услышала, как Линь замолкает на середине фразы. – ЭЭГ аномальная. Я вижу когерентную активность в лобных и теменных долях, но паттерн… не соответствует ни одному известному состоянию. Это не сон. Не кома. Не… – Она остановилась. – Капитан, мне нужно его на борту. Сейчас.

– Нгози, время до челнока?

– Шесть минут, – голос Омы, рваный от движения, – может, пять.

– Быстрее.

– Делаю что могу, капитан. – И тише, в сторону, не для мостика: – Бергман, быстрее! Тянем, тянем!

Рин стояла, сжав поручень. Костяшки белели. Она считала секунды. Абрамов молчал за штурманской консолью – его руки замерли над клавиатурой, и в мерцающем свете экранов его лицо было серым. Тан снял наушник и слушал проводную связь в открытом режиме – всё, что происходило на челноке, звучало теперь на весь мостик.

Дыхание. Шаги – стук магнитных подошв по камню, ретранслированный через провод. Голос Омы, отдающей команды. И за всем этим – тишина. Тишина Зуева, который больше не говорил.

Четыре минуты.

Три.