Эдуард Сероусов – Доказательство Тени (страница 10)
– Мы у челнока, – Ома. – Загрузка. Зуева – на носилки. Лукас, крепи. Торрес, шлюз.
Звуки: лязг креплений, шипение герметизации, гул химических двигателей.
– Челнок отстыкован от поверхности. Идём к вам.
Абрамов очнулся, пальцы побежали по клавишам.
– Курс приёма – загружен. Стыковочный створ – открыт. Время до контакта – девять минут.
Девять минут. Рин считала их каждую – не секундами, а ударами пульса, который стучал в ушах как напоминание о том, что она жива, что её сознание здесь, на мостике корвета, а не в том месте, куда ушёл Зуев.
Челнок вошёл в стыковочный створ «Чёрного тела» в 12:52.
Рин была у шлюза. Линь – рядом, с медицинским планшетом и инъектором в руке. Кривцов – за ними, с санитарной командой: два техника с носилками.
Шлюз открылся. Ома вошла первой – без шлема, волосы мокрые от пота, лицо – каменное. За ней – Лукас и Торрес, между ними, горизонтально, на гибких носилках – Зуев.
Рин посмотрела на него.
Зуев лежал на спине. Скафандр – застёгнут, правая перчатка на месте (Ома надела). Шлем снят – кто-то снял на челноке, наверное, Лукас. Лицо – молодое, бледное, расслабленное. Глаза открыты. Зрачки – расширены, но реагируют на свет: Линь посветила фонариком – сузились. Рефлекс жив.
Зуев улыбался.
Та же улыбка. Мягкая. Настоящая. Не для кого-то – для чего-то, что видел только он.
– Зуев, – сказала Рин. Тихо. – Павел.
Ничего. Глаза смотрели сквозь неё – в потолок, в переборку, через них, дальше. Туда, где ни потолка, ни переборок не было.
– На медблок, – сказала Линь. – Быстро. Не трясти.
Носилки понесли. Рин стояла у шлюза и смотрела им вслед. Ома стояла рядом – плечо к плечу, как в строю, только строя не было.
– Двадцать три минуты, – сказала Ома. Голос – ровный, но под ним – что-то, чего Рин не слышала раньше. Не страх. Злость. – Он был внутри двадцать три минуты. Не тридцать. Не сорок. Двадцать три. Он начал «слышать» на двенадцатой. – Она повернулась к Рин. – Капитан, лимит неверен. Тридцать минут для математика – мусор. В этой Тени – может быть, пятнадцать. Может быть, десять. Я не знаю. И вы не знаете. И никто не знает.
– Я знаю, – сказала Рин.
– Тогда знайте ещё вот что. – Ома шагнула ближе, и её голос стал тише – для Рин, не для коридора. – Я не смогла его удержать. Он снял перчатку раньше, чем я среагировала. Он не сопротивлялся – он просто… решил. Как будто это было самое естественное движение в мире. И когда я тянула его руку от камня – капитан, его рука была тёплой. В вакууме. При минус двухстах. Тёплой.
Рин молчала.
– Я не понимаю, что это значит, – сказала Ома. – Но я знаю, что чувствую. Я чувствую, что в следующий раз – это будет не Зуев. Это будет кто-то из моих. Или… – она посмотрела Рин в глаза, – вы.
Ома развернулась и пошла к штурмовой секции. Её шаги – ровные, тяжёлые – стихли за поворотом.
Рин стояла одна. Шлюз за её спиной закрылся с мягким хлопком герметизации. Воздух на корабле – рециркулированный, металлический, знакомый. Двенадцатый день – воздух уже имел свой запах, и она его не замечала, пока не замечала. Сейчас заметила. Сейчас всё было слишком резким – свет, звук, привкус на языке.
Она пошла в медблок.
Линь работала молча.
Зуев лежал на диагностической койке – единственной на борту, оснащённой полным нейромониторингом. Провода тянулись от его головы к панели: шестнадцать электродов ЭЭГ, два датчика кровотока, термопара на виске. Экран рядом – волны, цифры, графики.
Рин стояла у стены, скрестив руки. Ома права: это мог быть кто угодно. Кальдерон. Ибрагимова. Она. Особенно она.
– Витальные показатели, – сказала Линь, не отрываясь от экрана. – Пульс – пятьдесят восемь. Стабилен. Дыхание – шесть вдохов в минуту. Стабильно. Температура тела – тридцать шесть и четыре. Норма. Рефлексы – сохранены: зрачковый, коленный, подошвенный. Глотательный – сохранён. Функционально – тело работает. Все системы в пределах физиологической нормы.
– ЭЭГ.
Линь помолчала. Потом повернулась к Рин.
– ЭЭГ – ровная линия.
Рин ждала.
– Нет, – поправилась Линь, и Рин впервые увидела, как она подбирает слова с трудом, как будто язык не вмещает того, что она видит. – Не ровная линия. Это было бы проще. Ровная линия – это смерть мозга. Это я понимаю. Это… – Она показала на экран. – Смотрите.
Рин подошла. На экране – шестнадцать каналов ЭЭГ. И да, на первый взгляд они выглядели ровными – почти прямые линии, без привычных волн альфа-ритма, без скачков бета-активности, без медленных волн сна. Почти прямые.
Почти.
Рин присмотрелась. При увеличении масштаба – в десять раз, в сто – линии переставали быть ровными. Они колебались – микроскопически, на пределе разрешения оборудования. Крохотные, идеально ритмичные колебания. Все шестнадцать каналов – в унисон. Не хаотически, как работающий мозг, где каждый участок живёт своей жизнью. В унисон. Как шестнадцать струн одного инструмента, настроенных на одну ноту.
– Это не электрический шум, – сказала Линь. – Шум – стохастический, случайный. Это – когерентное. Все участки коры работают синхронно. Такого не бывает. Даже при эпилептическом припадке – не такая когерентность. Это… – Она замолчала. Потом: – Капитан, его нейроны не мертвы. Они активны. Чрезвычайно активны. Но они не генерируют то, что мы называем сознанием. Ни одна из структур, ответственных за самосознание, за восприятие, за волю – ни одна не работает в штатном режиме. Они все… перенаправлены.
– Перенаправлены.
– Весь вычислительный ресурс мозга – все сто миллиардов нейронов – занят одним процессом. Одним. Когерентным. Синхронным. – Линь сняла очки и потёрла переносицу. – Капитан, его мозг считает. Что-то вычисляет. С такой интенсивностью и координацией, которая в нормальном состоянии невозможна. Как если бы все отделы мозга – зрительный, моторный, речевой, эмоциональный – забыли свои обычные функции и переключились на одну задачу.
– Какую задачу?
– Я не знаю. – Линь надела очки обратно. Её руки были спокойны, но голос потерял клиническую ровность – в нём появилась хрипотца, как будто что-то сжало горло. – Я не знаю, что он считает. Я не знаю, для кого. Я не знаю, зачем. Я знаю только одно: Павел Зуев, двадцать шесть лет, техник-математик – его больше нет. Тело здесь. Мозг работает. Но человека, который входил в Тень двадцать три минуты назад, – нет.
Рин посмотрела на Зуева. На его лицо – бледное, молодое, с улыбкой, которая не исчезала. Глаза открыты. В них – ничего. Не пустота – отсутствие. Как окно в комнату, из которой вынесли мебель, сняли обои, убрали пол – и оставили только стены, которые стоят, потому что больше им нечего делать.
– Можно его вернуть? – спросила Рин. Она знала ответ. Она спросила, потому что кто-то должен был спросить.
– Нет, – сказала Линь. – Я… – Её голос треснул – на секунду, как стекло под давлением, и тут же выправился. – Нет. Процесс необратим. Нейронные связи, ответственные за личность, – перестроены. Не разрушены. Перестроены. Для чего-то другого. Вернуть их в исходное состояние – это как просить реку течь обратно в гору.
Тишина. Гул вентиляции. Тихое пиканье монитора – пульс Зуева, ровный, стабильный, пятьдесят восемь ударов в минуту. Тело работало. Тело дышало. Тело улыбалось.
– Что мы делаем с ним? – спросила Рин.
Линь посмотрела на неё.
– Он биологически жив. Функции тела не нарушены. Юридически… – Она покачала головой. – Юридически прецедента нет. «Ушедшие» – не мертвы по действующему законодательству. Не живы в привычном смысле. Они… между.
– Тело остаётся на борту, – сказала Рин. – В медблоке. На мониторинге. Линь, ваши рекомендации по наблюдению.
– Стандартный витальный мониторинг. Питание – через зонд, если потребуется, хотя глотательный рефлекс сохранён. – Линь помолчала. – Капитан, есть ещё кое-что.
– Говорите.
– Его нейронная активность не статична. Она… нарастает. Медленно – темп увеличения примерно полпроцента в час. Мозг Зуева не просто считает. Он ускоряется.
Рин закрыла глаза. Открыла. Зуев по-прежнему улыбался.
– Двадцать три минуты, – сказала она. – Безопасный лимит для математика – тридцать. Он не дотянул до лимита семь минут.
– Значит, лимит неверен, – сказала Линь. – Или эта Тень сильнее зарегистрированных. Или индивидуальный порог Зуева ниже среднего. Или… – Она сделала жест, который Рин раньше у неё не видела – развела руки, как будто выпуская что-то невидимое. – Или всё, что мы знаем о Тенях, – приблизительное, и полагаться на это нельзя.
Рин вышла из медблока. Закрыла дверь за собой. Встала в коридоре – узком, низком, с трубами под потолком и синеватым светом экономрежима. Прижалась спиной к переборке. Металл – холодный, реальный, твёрдый.
Двое аналитиков. Из трёх – двое. Зуев лежит в медблоке с улыбкой на лице и мозгом, который считает что-то, для чего человеческий разум не предназначен. Кальдерон и Ибрагимова – в строю. Пока.
Она достала планшет. Открыла свою таблицу – тридцать семь точек замеров, кривая ускорения. Добавила тридцать восьмую: незапланированная Тень, двенадцать километров, на транзитной траектории, которой не было три недели назад.
Кривая загнулась ещё круче.
Рин убрала планшет. Закрыла глаза. За закрытыми глазами – ничего. Темнота. Обычная, человеческая темнота.
Она открыла глаза и пошла на мостик.