Эдуард Сероусов – Доказательство Тени (страница 4)

Два часа до полуночи. Она потратила их на личные дела.

Каждый файл – биография в сжатых формулировках. Образование, навыки, медицинский профиль, дисциплинарные взыскания, семейное положение. Рин читала их не как бюрократ, а как командир, собирающий мозаику: кто с кем уживётся, кто сломается первым, кто потянет больше своей доли. Бекетов – надёжен, но упрям; спорит с офицерами, починит что угодно. Тан – четыре благодарности, одно взыскание за «несанкционированный доступ к каналам связи» (перехватывал то, что не должен был, – и нашёл информацию, которая спасла конвой; взыскание наложили для формы). Ибрагимова – два года на Тритон-Глубоком до инцидента, эвакуирована, вернулась к работе через три месяца. Вернулась. Это было либо храбростью, либо одержимостью, и Рин пока не знала чем.

Абрамов.

Она открыла его дело снова – подробнее. Академия, результаты, назначения – всё уже видела. Семейное положение: не женат. Родители: отец – инженер на верфи Деймоса, мать – биолог, станция «Тритон-Глубокий».

Рин остановилась.

Мать – станция «Тритон-Глубокий».

Она перешла к следующей строке. Статус матери: «неизвестен/не подтверждён». Дата последнего контакта: за два дня до инцидента.

Рин перелистнула на раздел «Семья: расширенная информация». Стандартная форма – родители, братья, сёстры.

Сестра: Мила Абрамова, 24 года. Математик. Младший научный сотрудник, станция «Тритон-Глубокий».

Статус: ушедшая.

Рин перечитала строчку. Потом ещё раз. Буквы не изменились.

Мила Абрамова. Одна из трёх математиков, которые расшифровали первый фрагмент Доказательства на Тритоне. Одна из первых «ушедших» в истории человечества. Двадцать четыре года. Сестра лейтенанта Абрамова, штурмана «Чёрного тела».

Рин проверила раздел «Декларация конфликта интересов» в его анкете назначения. Пусто. Стандартная графа – «Имеются ли у вас родственники, пострадавшие в ходе инцидентов, связанных с зонами нестабильных констант?» – оставлена без ответа. Не «нет». Без ответа. Графа требовала заполнения. Кто-то пропустил. Или кто-то позволил пропустить.

Она закрыла файл. Откинулась в кресле.

Абрамов. Двадцать девять лет. Блестящий штурман. Лучший в своём выпуске. Сестра – «ушедшая» на Тритоне. Он знал. Он не мог не знать. Он не указал это в анкете. Он попросился – или его попросили – на единственный корабль флота, который работает с Тенями.

Зачем?

Рин посмотрела на экран, где мерцала навигационная карта – тонкие дуги траекторий, мёртвые точки астероидов, и среди них – красные отметки: Тени, семнадцать подтверждённых, каждая – зона, где законы физики дрожат и люди перестают быть людьми.

Через десять часов «Чёрное тело» отстыкуется. Через двое суток они войдут в пояс. На борту – тридцать два человека, и один из них не сказал ей правду.

Рин выключила экран. В темноте командного модуля остался только гул реактора – ровный, низкий, надёжный.

Корабль дышал.

Она тоже.

Глава 2. Тритон в записях

Корвет «Чёрное тело», транзитная траектория Марс → Пояс астероидов. День 8.

На восьмой день перелёта воздух на «Чёрном теле» перестал быть свежим.

Рин заметила это утром, когда открыла глаза в каюте и вдохнула – и вместо нейтрального, почти безвкусного воздуха верфи почувствовала металл. Тонкий, едва уловимый привкус на корне языка, как будто лизнула монету. Рециркулятор. Фильтры перерабатывали дыхание тридцати двух человек, пот, испарения с кухни, выделения полимеров из обшивки – и возвращали воздух обратно, почти чистый. Почти. То, что оставалось после фильтрации, и было этим привкусом – химическим отпечатком корабля, который с каждым днём становился гуще, пока через месяц не превратится в плотную, маслянистую ноту, намертво впитавшуюся в одежду и волосы. Запах замкнутого пространства. Запах подводной лодки.

Она встала, умылась двумя горстями воды из крохотного рукомойника (норма – полтора литра на гигиену в сутки; остальное – рециркулят), натянула комбинезон. Зеркала в каюте не было – не положено, не место. Она застегнулась на ощупь, проверила липучки на манжетах и ботинках. Магнитные подошвы щёлкнули, прихватывая к палубе. «Чёрное тело» шло на крейсерском ходу – двигатель молчал, топливо берегли для торможения у пояса, – и корабль плыл в невесомости. Восемь дней без тяжести. Тело адаптировалось быстро – она провела достаточно лет на кораблях, – но мелочи раздражали. Крошки от пайка зависали в воздухе. Волосы вставали дыбом и лезли в глаза. Кофе приходилось пить из закрытых контейнеров через трубку, и он никогда не был достаточно горячим, потому что конвекции нет, и жидкость не перемешивается сама.

Рин поднялась по лестнице – в невесомости это означало оттолкнуться от пола и проплыть вверх через люк, придерживаясь за поручни, – и оказалась на командном уровне. Мостик был пуст, только Тан сидел за консолью связи, развалившись в кресле с пристёгнутыми ногами, и слушал что-то через наушник. Он поднял палец – «минуту» – и продолжил слушать, чуть наклонив голову.

Рин села в своё кресло. Пристегнулась. На экране – навигационная карта: тонкая дуга их траектории, изгибающаяся от Марса к поясу. Красные точки – Тени. Их стало больше, чем неделю назад. Не намного – одна новая, на периферии, у Хильды, – но тенденция была.

– Что слышно? – спросила она, когда Тан снял наушник.

– Всё и ничего, капитан. – Тан потянулся, и его позвоночник издал серию сухих щелчков – невесомость плохо действовала на суставы. – «Щит» гоняет конвой у Весты – перехватили грузовик с оборудованием, якобы предназначенным для «Восхода». «Мост» опубликовал новое обращение к ООН – восемьсот слов ни о чём. «Восход»… «Восход» молчит. Это интереснее всего.

– Молчит?

– Три дня без единой передачи на их обычных частотах. Или ушли в глубокое шифрование, или готовят что-то, или просто решили, что молчание – лучшая проповедь. – Тан пожал плечами. – Я, конечно, параноик, но когда фанатики замолкают – я нервничаю больше, чем когда они кричат.

Рин кивнула. Она думала о том же.

– Продолжайте мониторинг. Если «Восход» вернётся в эфир – мне немедленно.

– Есть, капитан. – Тан надел наушник обратно. Потом, не оборачиваясь: – Кофе в термосе. Свежий. Относительно.

Рин взяла термос – тёплый алюминий под пальцами, – отвинтила крышку и отпила через трубку. Кофе был горьким и чуть тёплым. Сойдёт.

Она открыла планшет и вернулась к тому, чем занималась последние три дня.

Архив инцидента на Тритон-Глубоком.

Файлы пришли зашифрованным пакетом с грифом «Индиго» – тем же уровнем, что и её назначение. Четырнадцать гигабайт: видеозаписи с камер наблюдения, аудиопротоколы, медицинские данные, научные отчёты, личные дневники. Хронология катастрофы, разложенная по минутам. Рин читала их по порядку, от начала к концу, как читают следственное дело – не ради вывода, а ради деталей.

Станция «Тритон-Глубокий». Научная база на поверхности крупнейшего спутника Нептуна, в четырёх с лишним миллиардах километров от Солнца. Двадцать семь человек: физики, математики, инженеры, обслуживающий персонал. Назначение – исследование аномалий, зафиксированных зондами в поясе Койпера за полгода до инцидента. Первые Тени были крохотными, нестабильными, но достаточно реальными, чтобы оправдать экспедицию.

Руководитель проекта – доктор Юн Масахиро, пятьдесят два года, физик-теоретик. Его жена – доктор Хана Юн, сорок семь лет, математик, специалист по топологии. Она была одной из трёх. Одной из первых.

Рин открыла первую видеозапись. Дата – за девять дней до инцидента.

Камера наблюдения, установленная в углу лабораторного отсека. Широкий угол, низкое разрешение – зернистое изображение в голубоватых тонах. Три человека за длинным столом: Хана Юн слева, молодой мужчина посередине – Рин сверилась с файлами: Дмитрий Косых, двадцать шесть лет, аспирант, – и женщина справа, Мила Абрамова. Двадцать четыре года. Сестра.

Рин на секунду закрыла глаза. Открыла. Нажала «воспроизведение».

На столе перед тремя математиками лежали распечатки – длинные полосы бумаги с колонками чисел. Данные, снятые зондами внутри ближайшей Тени: измерения постоянной тонкой структуры, записанные с микросекундной дискретизацией. Для неподготовленного глаза – шум. Случайные колебания вокруг известного значения. Но три математика смотрели на этот шум уже четвёртый день, и их лица на записи были лицами людей, которые начинали видеть что-то за шумом.

Хана Юн говорила – камера не писала звук, только видео, и Рин читала по губам, сверяясь с аудиопротоколом, расшифрованным отдельно:

«…не случайная вариация. Посмотрите на периоды. Если наложить Фурье-преобразование… нет, не стандартное, а с… Дмитрий, вы видите? Вот здесь, в третьей гармонике…»

Косых наклонился над бумагой. Рин видела, как его пальцы – длинные, тонкие – прошлись по колонке чисел, замерли, вернулись. Он что-то сказал. По протоколу: «Это не гармоника. Это… структура. Как кристаллическая решётка, только в числах.»

Абрамова молчала. Она сидела прямо, чуть откинувшись назад, и смотрела на распечатку. Не на конкретный фрагмент – на весь лист целиком. Как смотрят на картину, когда хотят увидеть не детали, а замысел.

Запись за день минус девять заканчивалась обыденно: трое математиков собрали бумаги, Хана Юн что-то написала на планшете, Косых потянулся и зевнул. Рабочий день. Ничего необычного.