Эдуард Сероусов – Доказательство Тени (страница 5)
Рин перемотала на день минус шесть.
Тот же стол. Те же три фигуры. Но теперь на столе – не распечатки, а проекция: голографический экран, развёрнутый горизонтально, и на нём – структура. Рин увидела её – и на мгновение перестала дышать.
Это была не обычная визуализация данных. Не график, не диаграмма, не модель. Это было… геометрическое тело, но такое, которое не могло существовать в трёх измерениях, – и всё же существовало на экране, вращаясь медленно, и каждый его поворот обнажал новую грань, которая не была видна секунду назад. Как если бы кто-то взял обычный куб и вывернул его наизнанку, но не грубо, а с хирургической точностью, так что каждая грань стала коридором, ведущим вглубь, а каждый коридор разветвлялся на новые грани, и конца этому не было.
Рин поймала себя на том, что наклонилась к экрану планшета. Близко. Слишком близко. Записи были безопасными – это копия копии, визуализация, не сами данные, – но тело отреагировало раньше разума: пульс ускорился, на затылке возникло ощущение давления, как перед грозой.
Она отодвинулась. Сделала глоток кофе. Остывшего, горького.
На записи – день минус четыре. Три математика больше не сидели за столом. Они стояли – каждый у своего участка стены, на которую были проецированы фрагменты данных. Хана Юн что-то писала маркером прямо по проекции – уравнения, которые Рин не могла прочитать из-за разрешения камеры. Косых разговаривал сам с собой – губы шевелились без пауз, без обращения к кому-либо. Абрамова стояла неподвижно, руки вдоль тела. Смотрела на стену.
Из аудиопротокола за этот день (расшифровка записи внутренней связи лаборатории):
Рин остановила запись. Архитектура. Хана Юн использовала то же слово, которое Рин сама произнесла – мысленно, ни разу вслух – семнадцать лет назад, в аспирантской лаборатории. Архитектура. Здание, которое существует до тебя и будет существовать после. Здание, в котором можно заблудиться.
Она потёрла виски. Продолжила.
День минус два. Камера фиксировала лабораторию в ночное время – станция спала, освещение было приглушено до минимума. Три математика не спали. Они были в лаборатории. Хана Юн сидела на полу, скрестив ноги, перед голографической проекцией, которая теперь занимала половину комнаты. Структура вращалась. Хана не шевелилась. Её глаза были открыты, и в голубом свете проекции они казались стеклянными.
Косых лежал на столе, лицом вверх, руки за головой. Он улыбался. Не широко – едва заметно, как человек, который слушает музыку, которая ему нравится.
Абрамова стояла у стены. Её правая рука была прижата к поверхности стены – ладонью плашмя, пальцы растопырены. Как будто она пыталась что-то нащупать за переборкой. Или как будто что-то за переборкой пыталось нащупать её.
Из дневника Юна Масахиро, запись того же дня (текстовый файл, метка времени 03:41 по станционному):
Рин закрыла дневник. Пальцы на планшете были влажными – она вытерла их о штанину.
День ноль. Последняя запись.
Камера наблюдения, лаборатория, 06:17 по станционному. Три математика за столом. Но теперь голографическая проекция была выключена – стол пуст. Бумаги убраны. Экраны погашены. Три человека сидели в полутёмной комнате и смотрели перед собой.
Хана Юн – прямо, руки на столе, ладонями вниз. Спокойная. Глаза открыты.
Косых – чуть сутулясь, голова наклонена вправо. Улыбается.
Абрамова – неподвижна. Двадцать четыре года. Сестра Абрамова. Девочка, по сути. На её лице – выражение, которое Рин не могла назвать ни счастьем, ни умиротворением. Что-то другое. Завершённость. Как лицо человека, дочитавшего книгу, которую он не хочет закрывать.
В 06:18 в лабораторию вошёл Юн Масахиро.
Рин видела – зернистое, прыгающее изображение – как он остановился у порога. Как посмотрел на троих. Как подошёл к жене. Как положил руку ей на плечо.
Хана не отреагировала.
Юн наклонился. Сказал что-то – из аудиопротокола: «Хана. Хана, посмотри на меня.»
Ничего.
Он взял её за плечи обеими руками. Тряхнул – сначала мягко, потом сильнее. «Хана! Хана, очнись! Хана!»
Её голова мотнулась – тело подчинялось физике, мышцы были расслаблены, но за движением не стояло воли. Кукла. Он тряс куклу.
Рин видела, как Юн отпустил жену. Как отступил на шаг. Как повернулся к Косых – и Косых тоже не реагировал. К Абрамовой – то же самое. Три тела за столом. Три улыбки. Три пары открытых глаз.
Юн прижал кнопку интеркома. Его голос – тот же голос, что в дневнике был обстоятельным, академическим, с оговорками и «понимаете» – теперь звучал так, как будто кто-то рвал ткань:
«Медицинская бригада в лабораторию! Немедленно! Три человека – три человека без сознания – нет, не без сознания, они – я не знаю – Хана! Хана, пожалуйста…»
Запись обрывалась.
Рин выключила планшет. Чёрный экран отразил её лицо – размытое, тёмное, с бликами от приборной панели мостика. Она сидела неподвижно. Гул вентиляции. Щелчки реле. Тан за консолью – бормочет что-то в микрофон, перехватывает чьи-то передачи. Мир продолжал работать.
Три математика на Тритоне работали с фрагментом девять дней. Девять дней от первого контакта до трансценденции. Порог был кумулятивен – каждый сеанс добавлял что-то, наращивал что-то, и в какой-то момент наращённое переходило через край. Но где этот край? Девять дней для полного погружения. Вессен – четыре сеанса до срыва, но он не был математиком, его мозг цеплялся за паттерны по касательной. Математик ловит их в полную силу. Математик видит здание целиком.
Рин была математиком. Бывшим. Но мозг не забывает. Нейронные пути, протоптанные за годы работы с абстрактными структурами, не зарастают – они только ждут.
На десятый день перелёта Ома Нгози провела первую тренировку штурмовой секции по «слепому протоколу».
Рин наблюдала с верхнего уровня грузового отсека – единственного помещения на корвете, достаточно большого для десяти человек в полной экипировке. Ома перекроила пространство: между стеллажами натянула канаты, расставила ящики, создав подобие коридоров. Импровизированная станция – узкие проходы, тупики, повороты.
– Визоры – заглушить.
Десять шлемов одновременно потемнели. Непрозрачные. Полная слепота.
– Аудио – отключить.
Щелчок. Тишина. Десять человек в грузовом отсеке, лишённые зрения и слуха. Рин наблюдала сверху: десять фигур в тактических скафандрах, неподвижные, как статуи.
– Проводная связь – активировать, – скомандовала Ома. Её голос теперь шёл по тонким кабелям, соединявшим шлемы напрямую, – никакого радио, никакого эфира. Провод. Как в подводных лодках прошлого тысячелетия.
– Тактильные перчатки – калибровка. Правая рука – стена. Левая – оружие. Дистанция – плечо к плечу. Кто потерял контакт с соседом – стоп, доложить. Кто включил визор без моей команды – пусть тренируется объяснять трибуналу, зачем ему глаза.
Тренировка длилась сорок минут. Рин смотрела, как десять незрячих бойцов шли через лабиринт – медленно, осторожно, правая рука скользит по стене, левая – перед собой, контакт с соседом – плечом. Ома шла первой, и её движения были другими: плавными, уверенными, почти ленивыми, как будто слепота была для неё привычным состоянием. Двадцать два часа в Тенях. Она делала это не в первый и не в десятый раз.
– Стена справа. Поворот. Внимание – препятствие на уровне колена. Переступить. Лукас, ты заступил на ногу Торресу, держи дистанцию. Дальше. Стена прямо. Тупик. Разворот.
Один из бойцов – молодой, имя на шлеме: «Бергман» – остановился. Его рука, скользившая по стене, замерла. Он повернул голову – бессмысленный жест, визор непрозрачен, – и Рин увидела, как его плечи напряглись.