Эдуард Сероусов – Доказательство Тени (страница 2)

Снаружи «Чёрное тело» выглядело как то, чем и было: сварная банка для тридцати двух человек, обвешанная антеннами, радиаторами и пусковыми контейнерами рейлгана. Корпус – композитная броня поверх алюминиевого каркаса, местами помятая, местами залатанная. Никакого хрома. Никаких аэродинамических обводов – в вакууме они не нужны. Три внешние камеры, четыре антенных массива, пятно свежей заплаты на левом борту – след от столкновения с микрометеоритом или осколком. Рейлган – два ствола, утопленные в корпус по бокам, как зубы в челюсти, – был единственным, что выглядело опасно. Всё остальное выглядело утилитарно, дёшево и слегка усталым, как грузовик с пробегом в полмиллиона километров.

Рин перешла через стыковочный переход – гофрированную трубу, внутри которой гуляли сквозняки и пахло герметиком – и оказалась в шлюзовом отсеке. Белый свет. Решётка под ногами, через которую виден нижний уровень. На переборке – планшет с расписанием вахт, вполовину заполненный.

– Капитан-лейтенант Алсеева?

Лейтенант Кривцов был высоким, узкоплечим, с залысинами и красными глазами человека, который не спал минимум сутки. Он вытянулся, козырнул и протянул ей планшет с реестром корабля, и всё это в одном экономном движении – старпом, привыкший жить в тесноте.

– Кривцов, старший помощник. Корабль в вашем распоряжении, капитан. Я подготовил…

– Потом. – Рин взяла планшет. – Покажите мне корабль. Снизу вверх.

Они пошли снизу – от реактора. Термоядерная установка на дейтерий-гелий-3 занимала два нижних уровня, и жар от неё чувствовался даже через переборки – тёплый металл под ладонью, сухой воздух с привкусом озона. Рин провела пальцами по стене: краска не облупилась, сварные швы ровные, заклёпки не просели. Хорошо.

– Ресурс реактора?

– Семьдесят процентов до капремонта. Полная заправка гелием-3 – шесть дней назад.

– Дельта-V?

– Четыре серьёзных манёвра при стандартной загрузке. Пять – если сбросим балласт и урежем жизнеобеспечение.

Четыре манёвра. Рин мысленно перевела это в расстояния и время. Четыре серьёзных импульса означали: вылет, один перехват или смена орбиты, торможение и возврат. Или два перехвата – и молиться, что хватит топлива вернуться. Каждый незапланированный манёвр – вычет из этого бюджета. Навсегда.

Следующий уровень – хранилище и арсенал. Рин остановилась у стеллажей с рейлганными болванками – вольфрамовые стержни в ложементах, каждый размером с предплечье. Она пересчитала.

– Двести сорок.

– Двести сорок, – подтвердил Кривцов. – И восемь ракет в пусковых. Шесть – термоядерные. Две – кинетические с разделяющимися боеголовками.

– Пополнение в поясе?

– Церера-Прайм. Если повезёт и снабжение не перехватят. Пояс сейчас… – он замялся, подбирая слово. – Непростой.

Рин кивнула. «Непростой» было мягко сказано. Три фракции, каждая из которых контролировала кусок инфраструктуры пояса. «Щит» – военные, которые хотели уничтожить Тени и всех, кто к ним прикасался. «Мост» – учёные и умеренные, которые хотели понять. «Восход» – те, кто хотел… присоединиться. Каждая станция – чья-то территория. Каждый конвой – потенциальная цель. Снабжение в поясе зависело от политики, а политика менялась со скоростью, с которой люди «уходили» в Тени.

Они поднялись на жилые уровни. Каюты – одиночные соты, два на три метра каждая, со складной койкой, крохотным столом и шкафчиком. Рин заглянула в капитанскую – идентичная остальным, только с небольшим дополнением: экран на стене, подключённый к внешним камерам. Привилегия командира – видеть космос, не выходя из каюты. На противоположной стене – царапины. Она присмотрелась. Не царапины. Следы чего-то, что стёрли, но недостаточно тщательно. Кривая. Та самая кривая.

– Каюту перекрасили, – сказал Кривцов, не глядя ей в глаза. – После Вессена.

Рин отвернулась от стены.

– Медблок.

Медицинский отсек располагался между жилым и командным уровнями – крошечная комната с двумя койками, диагностической станцией и хирургическим модулем, упакованным в кофр размером с чемодан. Бортовой хирург ещё не прибыл – доктор Сара Линь значилась в реестре с пометкой «назначена, в пути».

– Линь, – прочитала Рин. – Нейробиолог?

– Специалист по воздействию Теней на мозг. Переквалифицировалась в хирурга четыре года назад. Ло лично отобрал.

Рин отметила: нейробиолог на борту. Не для экипажа. Для неё. Для того, чтобы мониторить, насколько близко к порогу она подойдёт. Ло думал наперёд. Ло всегда думал наперёд.

Командный модуль – «мостик», хотя на корвете это слово звучало слишком гордо для помещения размером с тесный лифт. Четыре кресла: командирское, штурманское, связиста и оператора вооружений. Экраны – полукругом, от колен до потолка. Консоли – старые, тактильные, с физическими тумблерами. В невесомости сенсорные экраны ненадёжны: палец не касается поверхности с нужным давлением, команда не проходит. Тумблеры не подведут.

Рин села в командирское кресло. Подлокотники – потёртая кожа поверх металла. Ремни – четырёхточечные, для перегрузок до 5g. Она пристегнулась, проверила натяжение. Ладони легли на подлокотники, и кресло подстроилось под её рост, сдвинув подголовник на два сантиметра вверх. Под ногами, через три палубы и десятки тонн металла – реактор. Его гул передавался через каркас корабля, через кресло, через подошвы ботинок: ровный, низкий, постоянный. Сердцебиение «Чёрного тела».

– Экипаж, – сказала Рин, не оборачиваясь.

Кривцов активировал реестр на боковом экране.

Тридцать два человека. Рин пробежала список глазами, фиксируя ключевое. Три математика-аналитика: Зуев, Кальдерон, Ибрагимова. Штурман – лейтенант Лев Абрамов, двадцать девять лет, лучшие показатели в симуляциях за последние два выпуска Академии. Связист – старший лейтенант Идрис Тан, сорок один год, специалист по РЭБ, три боевых кампании. Хирург – Линь, в пути. Штурмовая секция – десять бойцов, командир…

– Старший сержант Нгози прибудет через час, – сказал Кривцов, перехватив её взгляд. – Её перевели с «Красного утёса» вчера. По личному запросу адмирала Ло.

Рин открыла файл Нгози. Ома Нгози, тридцать четыре года. Родилась на Церере. Четыре боевых операции в поясе, две – в зонах нестабильных констант. Двадцать два часа суммарного пребывания внутри Теней. Двадцать два часа. Рин перечитала цифру. Текущий рекорд безопасного пребывания для нематематика – около девяноста минут. Нгози провела внутри больше двадцати часов. И не просто выжила – её когнитивные показатели не сдвинулись ни на процент. ЭЭГ чистая. Тесты Равена – стабильны. Психопрофиль – «стрессоустойчива, директивна, низкая эмпатия в боевых условиях».

Внизу мелким шрифтом: «Предположительно, нейрофизиологический профиль субъекта не восприимчив к паттернам Доказательства. Механизм неизвестен. Исследование рекомендовано.»

Не восприимчива. Её мозг просто не цепляет паттерн. Как человек, у которого нет рецепторов к определённому запаху – можно стоять посреди розария и не чувствовать ничего. Для штурмовых операций в Тенях – идеально.

– Абрамов уже на борту?

– В штурманской рубке. Калибрует навигационный массив.

– Позовите.

Абрамов появился через три минуты – длинный, худой, с энергией плохо заземлённого провода. Рыжеватые волосы торчали над лбом, как будто он только что снял шлем. Глаза – светлые, быстрые, перескакивающие с предмета на предмет. Он козырнул, но не вытянулся – не дерзость, а рассеянность, как будто мысль о чём-то другом не отпустила его даже в момент приветствия.

– Лейтенант Абрамов. Штурман. – Он посмотрел на экран, на кресло, на неё. – Капитан, навигационный массив откалиброван на шестнадцать процентов точнее стандарта. Я переписал алгоритм коррекции – стандартный не учитывает флуктуации гравиметрии вблизи Теней. Если вас интересует…

– Позже, – сказала Рин. – Ваш послужной список.

– В личном деле, капитан.

– Я хочу услышать от вас.

Абрамов моргнул – и заговорил быстро, глотая паузы между предложениями:

– Академия, выпуск сто тридцать девятого. Первый в потоке по орбитальной механике, второй – по астронавигации, провалил управление персоналом, если честно. Полтора года на «Утренней звезде», грузовой конвой, маршрут Марс – Церера. Потом – «Серая цапля», патрулирование внешнего пояса. Четыре месяца назад переведён на «Чёрное тело» по запросу… – он запнулся, – по запросу капитана Вессена.

– Вессен запросил вас лично?

– Ему нужен был штурман, который умеет считать траектории вблизи Теней. Стандартные модели не работают – гравиметрические аномалии сбивают инерциальные системы, приходится корректировать вручную, в реальном времени. Мало кто это может. – Он сказал это без хвастовства – констатация, как температуру за бортом. – Я могу.

Рин смотрела на него. Двадцать девять лет, блестящий, быстрый, уверенный в себе – так, как бывают уверены люди, которые ещё не потеряли достаточно. Он ей не нравился. Не как человек – как элемент уравнения. Слишком молод. Слишком ярок. Слишком легко горит.

– Хорошо. Вернитесь к калибровке. Совещание в шесть по бортовому.

Абрамов козырнул – на этот раз чуть аккуратнее – и ушёл. Рин смотрела ему вслед. Потом повернулась к Кривцову.

– Покажите мне аналитическую лабораторию.

Лаборатория располагалась на уровне ниже командного модуля – отсек, переоборудованный из бывшего грузового. Три рабочие станции, экранированные друг от друга перегородками из свинцового стекла. На каждой – терминал с усиленной защитой, нейроинтерфейс (отключённый, слава богу, – легковесный, не полный), и набор когнитивных тестов на отдельном планшете: тест Равена, задачи на распознавание паттернов, временна́я ориентация. «Протокол отсечки», как назвала его Линь в своих публикациях, – набор замеров, которые проводились до и после каждого сеанса работы с фрагментами. Если показатели сдвигались за определённый порог – аналитик отстранялся.