Эдуард Сероусов – Биозонд (страница 3)

Она смотрела.

Кран капал. Стакан переполнился – тонкая струйка стекала по внешней стенке на лабораторный стол, оттуда – на пол, образуя лужицу, которая медленно подбиралась к связке сетевых кабелей. Дима увидел, молча взял рулон бумажных полотенец с полки, вытер, переставил стакан. Лена не заметила.

Она перебирала отчёты за последние тридцать дней, запуская поиск по ключевым словам: «белая равнина», «пустое пространство», «фигура на горизонте», «плоскость без ориентиров». Потом расширила – добавила синонимы, переформулировки, метафоры, которые мог бы использовать человек, описывающий то же самое другими словами. «Снежное поле». «Пустыня». «Солончак». «Молоко». «Ничего нет, только кто-то стоит».

Алгоритм работал семнадцать минут. Потом выдал число.

За последнюю неделю – четыреста одиннадцать совпадений.

Лена смотрела на экран и чувствовала, как что-то холодное и тяжёлое проворачивается внутри, под рёбрами, в том месте, где, по её собственным лекциям для студентов, располагается солнечное сплетение – крупнейший вегетативный узел, не имеющий никакого отношения к солнцу и никакого отношения к предчувствиям, но почему-то реагирующий на вещи, которые мозг ещё не оформил в мысль.

Четыреста одиннадцать. За одну неделю.

Она запустила поиск за предыдущую неделю. Сто сорок семь.

Неделю до этого – пятьдесят три.

Ещё неделю назад – девятнадцать.

Семь.

Три.

Одно. Один-единственный отчёт, шестинедельной давности. Мужчина, семьдесят два года, Буэнос-Айрес, пенсионер, бывший портовый рабочий. Записал коротко, неохотно, как человек, которому неловко рассказывать сны незнакомым людям: «Белое место. Ровное. Стоял кто-то. Не знаю кто. Далеко».

Лена построила график. Ось X – время, ось Y – количество совпадений за неделю. Точки легли на кривую, и кривая была не линейной.

Она была экспоненциальной.

1, 3, 7, 19, 53, 147, 411.

Множитель – примерно 2.8 на каждый недельный интервал. Не идеальный – в реальных данных ничего не бывает идеальным, – но устойчивый. Достаточно устойчивый, чтобы Лена, которая всю сознательную жизнь работала с биологическими сигналами и умела отличать паттерн от шума на уровне мышечного рефлекса, почувствовала, как холод под рёбрами превращается в нечто более конкретное. Не страх – пока не страх. Изумление, смешанное с тем специфическим раздражением, которое она испытывала каждый раз, когда реальность отказывалась вести себя прилично.

– Дим, – сказала она, – иди сюда.

Он подошёл. Посмотрел на график. Замолчал – надолго, секунд на десять, что для Димы было эквивалентом длинной тирады.

– Это… – начал он.

– Да.

– Ты уверена, что нет…

– Нет.

– Я не договорил.

– Ты хотел спросить, нет ли артефакта. Нет. Я проверила триста с лишним записей вручную. Выборочно, но достаточно, чтобы исключить систематическую ошибку. Записи подлинные. Люди настоящие. Сны – одинаковые.

Дима стянул очки и сжал переносицу двумя пальцами, будто пытаясь удержать на месте мысль, которая норовила ускользнуть.

– Может быть, какой-то мем? Что-то вирусное? Вышел фильм, где показывают белую равнину, и подсознание миллионов людей…

– Я думала об этом. Но первая запись – шесть недель назад. Портовый рабочий из Буэнос-Айреса, семьдесят два года. Он не пользуется интернетом – в анкете отмечено «нет смартфона, нет социальных сетей, телевизор – только футбол».

– Футбол, – повторил Дима, и в его голосе была та особая интонация человека, который пытается шутить, но понимает, что не выходит.

Лена не ответила. Она экстраполировала кривую вперёд – неделя, две, месяц. Если множитель сохранится, через четыре недели количество совпадающих отчётов достигнет тридцати тысяч. Через восемь – двух миллионов. Через двенадцать – ста пятидесяти. Из двенадцати миллионов добровольцев «Морфея». А если учесть, что «Морфей» – это выборка, и за пределами проекта – ещё восемь миллиардов спящих мозгов, о чьих снах никто не спрашивает…

Она свернула экстраполяцию. Рано. Слишком мало данных. Шесть точек на графике – это не кривая, это гипотеза, и любой статистик посмеётся над выводами, сделанными по шести наблюдениям. Она посмеялась бы сама – ещё вчера.

Но экспоненты не возникают в случайных данных. Это Лена знала так же твёрдо, как знала своё имя. Случайность – равномерна, или нормально распределена, или степенна, но не экспоненциальна. Экспонента – это подпись процесса: что-то растёт, и скорость роста пропорциональна тому, что уже выросло. Популяция бактерий. Эпидемия. Ядерная цепная реакция.

Или – нечто, для чего у неё пока не было слова.

Телефон зазвонил в семнадцать двадцать, и Лена не сразу поняла, что звук идёт из кармана, а не из колонок компьютера. Она вздрогнула – мелкая, раздражающая реакция, которую не удавалось вытренировать за сорок два года жизни, – и вытащила телефон. На экране – «Маша» и фотография: девочка с тёмными волосами, чуть раскосые глаза, полуулыбка – снимок полуторагодичной давности, когда Маше было пятнадцать и она ещё позволяла себя фотографировать.

Лена посмотрела на часы. Семнадцать двадцать. Потом – на календарь, открытый на втором мониторе. Четверг. Двенадцатое июня. И рядом с датой – маленькая пометка, которую она сделала три недели назад и с тех пор успешно забывала вспомнить: «Маша, концерт, 17:00, школа».

Она ответила.

– Мам.

Одно слово. Ровное, без интонации – и Лена по этому «мам» поняла всё, что нужно было понять, прежде чем Маша успела сказать что-то ещё.

– Маша, я…

– Концерт закончился двадцать минут назад. Я играла вторую партию в ре-минорном квартете Шуберта. Помнишь, я три месяца репетировала? Каждый вечер, пока ты… ладно, неважно.

– Я помню, я хотела…

– Знаешь, кто пришёл? Папа пришёл. Папа. Который живёт в Москве. Который купил билет на «Сапсан» и приехал. А ты – через дорогу. Через мост. Пятнадцать минут на маршрутке.

Лена закрыла глаза. Пятнадцать минут – это было даже обидно точно: от лаборатории до Машиной школы на Васильевском, через Тучков мост, если нет пробок, действительно пятнадцать минут. Она знала этот маршрут наизусть, потому что каждый раз, обещая прийти, мысленно прокладывала его – как вычисляют интеграл, который не собираются решать.

– У меня возникла ситуация на работе, и я потеряла счёт времени. Я виновата.

– Ты всегда виновата. Ты каждый раз виновата. Это вообще какое-то… – Маша замолчала. Лена слышала её дыхание – чуть учащённое, чуть рваное, и знала, что дочь сейчас стоит где-то в школьном коридоре и сжимает телефон так, что белеют костяшки пальцев. – Ладно. Забей. Мне реально уже… я привыкла.

– Маша, не надо…

– Нет, серьёзно. Нормально. Я привыкла. Просто… в следующий раз не обещай, ладно? Просто не обещай, и будет проще. Обеим.

Тишина. Гудок. Маша повесила трубку.

Лена положила телефон на стол – аккуратно, экраном вниз, как будто аккуратность могла что-то компенсировать. Посидела секунду, глядя на стену. На стене – распечатка спектрограммы сна, приколотая канцелярской кнопкой: переходы между стадиями N2 и N3, красивая, волнообразная кривая, которая год назад показалась Лене настолько элегантной, что она решила повесить её как картину. Коллеги решили, что это ирония. Лена не стала объяснять, что нет.

Она должна была встать, выйти, поймать маршрутку, доехать до школы, найти Машу. Обнять. Сказать что-то правильное – если правильные слова существовали, в чём Лена не была уверена, потому что правильные слова требовали навыка, которого у неё не было и который она не знала, как приобрести. Эмпатия – навык или данность? Этот вопрос она изучала теоретически, в контексте нейронных механизмов зеркальных систем, и могла ответить подробно и точно. Применить ответ к собственной дочери – не могла.

Она повернулась к монитору. Экспонента смотрела на неё, как смотрит рентгеновский снимок, на котором видно то, чего видеть не хочется.

«В следующий раз приду», – подумала Лена, зная, что нет.

В восемь вечера институт опустел. Охранник на первом этаже – Николай Петрович, шестьдесят с чем-то лет, бывший милиционер, читал газету «Спорт-Экспресс» и не интересовался тем, почему сотрудница третьего этажа снова задерживается допоздна. Лена задерживалась три-четыре раза в неделю, и Николай Петрович давно перестал спрашивать. Он знал, что в десять она спустится к автомату за кофе, в одиннадцать – за вторым, а между полуночью и часом ночи выйдет к машине, которую паркует вторым рядом, потому что вечером во дворе института свободно, и штрафовать некому. Однажды он спросил: «Всё работаете?» – и Лена ответила: «Сон не изучит себя сам», – и Николай Петрович кивнул так, словно это был исчерпывающий ответ на все вопросы бытия.

Дима ушёл в семь, предварительно проверив кран (капает), стакан (снова полон на треть после того, как он его опорожнил), фикус (жив, вопреки всему), и спросив, не нужна ли помощь. Лена покачала головой. Дима не обиделся – он вообще редко обижался, и Лена ценила это свойство больше, чем его навыки программирования, которые, впрочем, тоже были неплохими.

Оставшись одна, она сделала то, что всегда делала, когда нужно было подумать: заварила чай – не кофе, кофе был для действия, чай – для мысли. Пакетик «Гринфилда», кипяток из электрочайника с накипью, которую она забывала чистить, три минуты настаивания, которые она отмеряла не по часам, а по ощущению – когда цвет становился правильным, тёмно-янтарным, непрозрачным. Пила без сахара. Вкус – горький, танинный, чуть вяжущий. Ощущение тепла, идущее от ладоней по предплечьям к плечам, расслабляющее трапециевидную мышцу, которая у Лены была хронически зажата – профессиональная деформация людей, проводящих двенадцать часов в день перед монитором.