Эдуард Сероусов – Автоконтакт (страница 8)

Видеть – что?

Движение справа. Мира повернула голову – быстро, рефлекторно.

Ничего. Дверной проём, коридор за ним, свет из кухни. Пусто.

Она снова легла. Закрыла глаза. Открыла. Посмотрела в потолок.

Движение справа. На периферии – там, где зрение размытое, нечёткое, где ганглиозные клетки сетчатки реагируют на движение, а не на форму. Что-то сдвинулось. Что-то было там, на границе взгляда.

Мира повернула голову.

Ничего.

Она села. Медленно, без резких движений. Посмотрела прямо перед собой – на стену, на коробки, на рисунки, разложенные на полу. Периферийным зрением – справа – увидела: силуэт. Маленький, ростом с ребёнка. Стоящий в дверном проёме. Неподвижный.

Мира не повернулась. Она сидела, глядя прямо перед собой, и видела его – её – краем глаза. Размытый контур, без деталей, без лица, без цвета. Форма, которая существовала только в периферии – там, где зрение не настаивает на точности.

Секунда. Две. Три. Мира не дышала.

Она повернула голову – медленно, по миллиметру, пытаясь удержать силуэт в поле зрения.

Силуэт исчез. Не ушёл – схлопнулся. Как если бы он существовал только при определённом угле наблюдения – слишком косом для деталей, слишком прямом для ничего.

Мира выдохнула. Встала. Прошла к дверному проёму – пусто. Коридор – пуст. Кухня – пуста. Она вернулась в комнату. Села на пол.

Ей нужно было быть честной с собой. Она четырнадцать месяцев не спала нормально, не ела нормально, работала по шестнадцать часов в сутки и три недели жила внутри аномалии, которая разрушала её представление о реальности. Периферийное зрение – ненадёжный свидетель: оно реагирует на микросаккады глаз, на тени, на игру света, на собственные ожидания мозга. Мозг, который хочет увидеть ребёнка в дверном проёме, – увидит ребёнка в дверном проёме. Апофения. Галлюцинация. Горе.

Мира знала всё это.

И всё же – зерно под рёбрами стало больше.

Она собрала двенадцать спиральных рисунков. Обычные – сложила обратно в коробку. Спиральные – забрала с собой. Выключила свет. Закрыла дверь.

На кухне – два часа ночи, чайник, который она поставила машинально, – Мира разложила двенадцать рисунков на столе и открыла ноутбук. Ей нужны были голосовые сообщения.

У неё осталось шестнадцать голосовых от Алисы. Не специально записанных – случайных: Алиса звонила ей из садика или от бабушки, и когда Мира не брала трубку, Алиса оставляла сообщения. Мира ни разу не удалила их. После похорон – переслала на почту, сохранила на трёх носителях, одну копию распечатала как транскрипт. Паранойя архивариуса – потому что голос дочери был единственным, что нельзя упаковать в коробку.

Она открыла папку. Шестнадцать файлов, пронумерованных по дате. Первый – от 12 марта, два года назад. Алисе пять с половиной.

«Мамааа! Мама, ты где? Я в садике, а ты не пришла. Тётя Наташа говорит, ты опаздываешь. Мама, я нарисовала тебе жирафу. Жирафа, не жирафа. Жираф? Мама, как правильно – жирафа или жираф? Ладно, я нарисовала тебе его. Он длинный. У него пятна как у меня – я тебе покажу. Пока! Мама, пока!»

Голос – звонкий, с присвистом на «с», потому что молочный зуб выпал и постоянный ещё не вырос. Фоновый шум: другие дети, музыка из колонки, стук – кто-то бьёт ложкой по столу. Жизнь. Обычная, ежедневная, невозможная, невозвратимая жизнь.

Мира нажала «стоп». Подождала. Нажала следующий.

«Мама, привет. Мама, а ты знала, что муравьи могут нести в десять раз больше себя? А мы не можем? Почему мы не можем? Мы же больше. Почему маленькие сильнее?»

Следующий. 7 сентября. Алисе шесть.

«Мама, а почему время только вперёд?»

Мира остановила запись. Перемотала. Нажала «воспроизвести» снова.

«Мама, а почему время только вперёд?»

Тишина – две секунды. Потом Алиса, тише, как будто подбирая слова:

«Ну, все говорят – вчера, сегодня, завтра. А почему нельзя – завтра, сегодня, вчера? Почему оно не ходит обратно? Я хочу, чтобы оно ходило обратно. Тогда я могу пойти туда, где мне было пять, и забрать оттуда мороженое, которое я уронила. Оно же там лежит, правда? Если время не стёрло?»

Конец сообщения.

Мира сидела за кухонным столом, и на столе лежали двенадцать рисунков с фракталами, и из динамика ноутбука звучал голос мёртвого ребёнка, спрашивающего, почему время идёт только в одном направлении. Мира не плакала. Она думала. Мозг криптолингвиста работал – не потому что она хотела, а потому что не умел иначе: он анализировал, сортировал, искал паттерн. И паттерн был – не в словах, а в вопросе. Шестилетний ребёнок спрашивает о стреле времени. Это нормально? Дети задают странные вопросы – Мира помнила собственное детство, помнила вопрос, который задала матери в семь лет: «Мама, а если я закрою глаза, откуда ты знаешь, что я ещё здесь?» – солипсизм, сформулированный второклассницей, и ничего особенного в этом не было, просто детский мозг тестирует границы.

Но.

Следующее сообщение. 3 ноября. Алисе шесть с половиной.

«Мама, когда я вырасту, я буду жить везде сразу. Не в смысле путешествовать – в смысле везде. Я буду и здесь, и там, и ещё там. Как свет из лампочки – он же одновременно на стене, и на потолке, и на полу. Вот так. Я буду как свет.»

Мира нажала «стоп». Перемотала. Прослушала снова.

Я буду жить везде сразу.

Она записала фразу в блокнот – тот самый, за сорок рублей, исписанный схемами и стрелками. Рядом – «почему время только вперёд?». Посмотрела на два вопроса, записанных рядом. Посмотрела на рисунки.

Снова: ей нужно быть честной. Дети говорят странные вещи. «Я буду жить везде сразу» – это может быть что угодно: впечатление от мультфильма, переработка разговора взрослых, простое фантазирование. Алиса была фантазёркой – из тех детей, которые строят миры из воздуха и населяют их существами, которым не нашлось бы места ни в одном зоопарке. «Мама, а если бы у кошки были крылья, она бы дружила с птицами или охотилась на них?» – вопрос, заданный серьёзнейшим тоном за ужином, пока Дмитрий давился смехом в салфетку.

Но фракталы – не фантазия. Фракталы – математика. И четвёртый уровень самоподобия – не впечатление от мультфильма.

Мира перебрала оставшиеся голосовые. Большинство – обычные: «мама, забери меня», «мама, я соскучилась», «мама, тётя Наташа не разрешает мне есть песок, а я хочу попробовать, какой он». Одно – от 14 января, за три месяца до смерти:

«Мама, мне приснился сон. Странный. Мне снилось, что я – не я, а такая… как тень. Знаешь, как тень на стене? Только тень – это я, а я – это тень. И кто-то меня нарисовал. На стене. А потом стёр. И я всё равно осталась, только стала тенью. Мам, это глупый сон? Наверное, глупый. Но мне было не страшно. Мне было… нормально. Как будто так и надо.»

Мира нажала «стоп» и долго – минуту, может, две – сидела неподвижно.

Кто-то меня нарисовал. На стене. А потом стёр. И я всё равно осталась.

Она открыла файл с транскриптом, который сделала год назад. Нашла это сообщение. Перечитала. Тогда – тогда она прочла это и заплакала, потому что «стёр» звучало как предсказание, и горе искало знаки везде, и сон ребёнка был знаком – жестоким, бессмысленным, случайным.

Сейчас Мира не плакала. Она смотрела на слова и видела не знак – структуру. Тень. Нарисовал. Стёр. Осталась. Ребёнок описывает – чем? Метафорой? Образом? – ребёнок описывает палимпсест. Текст, написанный поверх стёртого текста. Нижний слой проступает сквозь верхний.

Мира не знала этого слова в контексте, который возникнет позже, – палимпсест. Она знала его в контексте книжном, историческом: пергамент, с которого счистили один текст и написали другой. Алиса не знала его ни в каком контексте. Шестилетние дети не используют слово «палимпсест», даже если косвенно описывают его механику.

Ей нужно остановиться. Ей нужно выдохнуть, отойти от стола, выпить чай, который давно остыл, и сказать себе: ты переутомлена. Ты ищешь связи, потому что твой мозг – машина по поиску связей, и сейчас эта машина перегрета горем и бессонницей, и ты видишь паттерны там, где их нет, потому что хочешь их видеть. Потому что паттерн означает смысл, а смысл означает, что Алиса умерла не зря, а бессмысленность – единственное, что хуже смерти.

Мира сказала себе всё это. Проговорила – вслух, тихо, сидя за кухонным столом в два часа ночи, как разумный человек, который знает свои слабости. Проговорила – и не поверила.

Потому что фракталы были реальны. Антипаттерн был реален. Двенадцать рисунков с одной и той же структурой – закрученной влево, самоподобной, четвёртый уровень детализации – были реальны. И эта структура совпадала с тем, что Мира извлекла из космического шума.

Между её мёртвой дочерью и сигналом из космоса существовала связь. Связь, которая не объяснялась ничем – ни апофенией, ни совпадением, ни горем. Связь, которая не должна была существовать.

Мира встала. Собрала рисунки. Сложила их в прозрачный файл. Убрала в сумку – рядом с внешним диском, на котором хранились данные антипаттерна. Выключила ноутбук. Вымыла кружку. Поставила на сушилку.

Прошла по коридору мимо закрытой двери детской. Остановилась.

Движение – не справа, не слева. За дверью. Не звук – ощущение. Как будто в комнате, которую она только что покинула, кто-то стоял у окна и смотрел на занавеску с подсолнухами, и занавеска чуть покачивалась – не от сквозняка, а от присутствия.