Эдуард Сероусов – Архив девятой (страница 4)
Майер увидел уведомление на рабочем компьютере. Подождал. Прочитал снова.
Отправитель: Консорциум LISA, координационный отдел. Тема: не указана. Текст – четыре строки, без приветствий:
Ниже – номер телефона. Ничего больше.
Майер посмотрел на время. Потом на стопку студенческих работ рядом с ноутбуком – курс квантовой механики, тридцать восемь работ, из которых он успел проверить одиннадцать и остановился на двенадцатой, потому что студент изложил принцип неопределённости так, что из его формулировки следовало несколько взаимоисключающих вещей одновременно, и Майер написал на полях замечание, потом зачеркнул его и написал другое, потом снова зачеркнул и понял, что просто устал.
Он убрал работы в сторону. Набрал номер.
Беккер оказался человеком с голосом, привыкшим к тому, что его слова записывают. Не потому что он говорил медленно или нарочито чётко – а потому что каждое слово было выбрано с той тщательностью, которая бывает у людей, понимающих: всё, что сказано, при необходимости можно процитировать, и лучше, чтобы цитата не требовала контекста для правильного понимания.
– Профессор Майер, благодарю, что позвонили. Я не могу сообщить подробности в этом разговоре, но позвольте задать один вопрос. Ваш алгоритм – тот, что описан в статье, – он применим к произвольному источнику теплового излучения с квантовыми свойствами, или только к идеализированным чёрным дырам звёздной массы?
Майер чуть помедлил.
– Формально – к любому источнику с достаточными статистическими характеристиками. Идеализация касается только упрощений в граничных условиях, которые я использую для—
– Это достаточно. – Беккер не был груб. Просто экономен. – Вы можете приехать в Женеву в пятницу?
– Я читаю лекции в пятницу.
– В понедельник?
Майер посмотрел в окно. За стеклом кружился мелкий снег – не настоящий зимний снег, а тот ленивый февральский, который падает без убеждённости и тает, не долетев до земли.
– Что именно я должен увидеть?
– Данные. Аномальные данные, интерпретация которых требует вашей специализации. Я не могу сказать больше по телефону, профессор. Поверьте, это не бюрократическая осторожность.
– А какая?
Пауза. Секунды на три. У Майера сложилось впечатление, что Беккер в этот момент принимает маленькое решение – одно из тех, которые кажутся незначительными и потом оказываются нет.
– Обоснованная, – сказал Беккер.
Майер попросил студентов-ассистентов принять его пятничные лекции. В воскресенье вечером сел в поезд.
Он ехал вдоль Рейна – окно тёмное, отражение его собственного лица поверх невидимого ландшафта, – и думал о том, чем занимался последние девяносто три дня. Статья разошлась. Это он знал точно: счётчик просмотров на arXiv давно перестал быть информативным, но по косвенным признакам – количеству запросов на препринт, ссылкам в чужих работах, приглашениям выступить на конференциях, которые он в большинстве отклонил, – было очевидно, что работу читают. Обсуждают. Некоторые пытаются воспроизвести отдельные результаты.
Критика тоже была. Лемма три, как он и ожидал. Двое коллег из Стэнфорда написали развёрнутый комментарий, указав на то место в доказательстве, которое он сам считал наиболее уязвимым. Он ответил подробно. Они согласились с ответом, но с оговорками. Оговорки были честными, и он их принял.
В целом реакция сообщества была такой, которую он предвидел и которая его устраивала: серьёзный интерес без истерики, вопросы без опровержений, несколько попыток независимой верификации – одна уже успешная, результат опубликован в виде краткого письма с подтверждением частичного воспроизведения. Этого было достаточно, чтобы работа жила собственной жизнью, не требуя его постоянного участия.
Он вернулся к преподаванию. Читал лекции, проверял работы, проводил консультации. Вечерами сидел в тишине квартиры и иногда думал о чём-нибудь новом, а иногда просто сидел. Это тоже было нормально. Это было жизнью без большой задачи в центре, и он не был уверен, что такая жизнь ему подходит, но признавал, что она существует.
Поезд вошёл в туннель. Отражение в окне исчезло.
Штаб-квартира Консорциума LISA в Женеве занимала половину девятого этажа административного здания на окраине университетского квартала – неприметного, функционального, построенного в те десятилетия, когда архитектура научных учреждений считалась задачей вторичной по отношению к площади офисных помещений. Майер бывал здесь трижды за последние восемь лет и каждый раз вспоминал, что не запомнил дорогу от лифта, – здесь было слишком много одинаковых коридоров с одинаковыми информационными панелями.
Беккер встретил его у лифта лично. Он оказался моложе, чем звучал по телефону: около сорока, короткая аккуратная борода, жест приветствия без рукопожатия – вирусный рефлекс, усвоенный за годы пандемии и так и не вытесненный. Он повёл Майера не в переговорную, как тот ожидал, а в закрытый аналитический отдел – дверь с биометрическим замком, внутри несколько рабочих станций, на одной из которых горел экран с активной сессией.
За рабочей станцией сидел ещё один человек. Она сидела спиной к двери и не повернулась, когда они вошли.
– Профессор Сун Ли, – сказал Беккер, – прибыла в пятницу. Профессор Майер, Гейдельбергский университет.
Женщина у монитора развернула кресло. Лет сорок, может быть чуть меньше – возраст, который люди, проводящие много времени за работой, носят не слишком заметно. Очки в тонкой металлической оправе. Жест узнавания – не тёплого, а скорее профессионального: она знала его имя так же, как он знал её. Работы Сун Ли по квантовой теории информации он читал. Они были хорошими в той степени, в которой что-либо в этой области может быть хорошим: строгими, без лишних претензий, с очень точным ощущением того, где кончается доказанное и начинается предположение.
– Профессор Майер, – сказала она. Никаких дополнений.
– Профессор Сун.
Беккер показал на второй монитор.
– Я оставлю вас с данными. Если понадобятся вопросы – я в соседней комнате.
Он вышел. Майер сел за свободную станцию, Сун Ли вернулась к своей. Они несколько секунд молчали – не неловко, а скорее так, как молчат два человека, которые оба понимают: то, что нужно сказать, скажут данные, а не они.
На экране перед Майером ждал файл.
Он открыл его.
Первые несколько секунд – просто смотрел.
Потом увеличил масштаб. Потом уменьшил. Потом снова открыл исходный файл, убедившись, что смотрит на полный набор, а не выборку.
Матрица была размером сорок на сорок. Каждая ячейка – коэффициент корреляции между двумя фотонами из набора данных LISA: не гравитационно-волновые данные – это он понял сразу, это был электромагнитный фон, паразитный сигнал в шумовой модели телескопа, тот самый, который обычно отфильтровывается как несущественный. Временной разрыв между фотонами в паре: одиннадцать месяцев, плюс-минус несколько дней в зависимости от пары.
Большинство ячеек матрицы были серыми. Это правильно – это шум, случайные корреляции, статистический мусор. Они должны быть серыми.
Но некоторые ячейки были белыми.
Двадцать восемь штук. Майер пересчитал дважды. Двадцать восемь белых ячеек на сером поле, и они не были разбросаны случайно – они образовывали паттерн. Не очевидный с первого взгляда. Не кричащий. Но паттерн.
Он взял мышь. Начал выделять белые ячейки по одной, записывая их координаты в голове. (1,2), (1,3), (2,5), (3,7), (5,11), (7,13)…
Он остановился.
Положил мышь. Взял её снова. Ещё раз прошёлся по координатам – методично, не торопясь, хотя уже знал, что увидит, потому что паттерн был очевиден с пятой точки, просто требовал подтверждения с шестой и седьмой.
Координаты строк: 1, 1, 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23…
Столбцов: 2, 3, 5, 7, 11, 13, 17, 19, 23, 29…
Он смотрел на экран. Потом увеличил масштаб до уровня, на котором структура матрицы стала визуально различимой – каждая ячейка большой квадрат, серые и белые, – и увидел, что белые квадраты, при правильном масштабе, сами по себе образовывали меньший паттерн. Самоподобный. Рекурсивный.
Ряд Сун Ли скрипнул – она повернулась к нему.
– Вы видите то, что я вижу, – сказала она. Не вопрос.
– Подождите.
Он потянулся за телефоном. Нашёл Кранца в контактах – Рудольф Кранц, Мюнхен, квантовая оптика, специалист по структурам корреляций в фотонных ансамблях. Три звонка за последние девяносто три дня, последний – две недели назад, по поводу письма о лемме три.
Кранц ответил на втором гудке.
– Юрген.
– Рудольф. Помнишь, ты однажды спрашивал – есть ли у природы любимое число?
Пауза. Очень короткая.
– Когда я это спрашивал?
– Примерно в 2019-м. На конференции в Вене. Ты говорил о распределении собственных значений в случайных матрицах и сказал что-то вроде того, что вселенная, кажется, особенно расположена к определённым числовым структурам.
– Я говорил это в контексте гипотезы Монтгомери—Одлызко. Это другое.
– Знаю. Рудольф. Если бы в матрице корреляций между фотонами – сорок на сорок, временной разрыв одиннадцать месяцев, источник теплового излучения – ненулевые значения были расположены строго на позициях, соответствующих парам последовательных простых чисел. Что бы ты сказал?