Эдуард Сероусов – Архив девятой (страница 6)
Он написал цифру на доске. Потом, рядом, написал для сравнения:
– Объект размером с протон, – продолжал он, – но с массой небольшого астероида. Находится примерно в двух целых четырёх десятых световых года от Солнца. Это ближайшие окрестности – ближе, чем Проксима Центавра. Мы его не видели, потому что не могли увидеть: прямой наблюдение невозможно, обнаружен по паразитному электромагнитному фону в данных LISA, который не вписывался в шумовую модель.
Браун поднял руку. Он сделал это не как студент на лекции – немного виновато, как человек, который понимает, что вопрос может быть неуместным, но не может его не задать.
– Температура Хокинга для объекта такой массы – это порядка…
– Порядка четырёх умножить на десять в минус четырнадцатой Кельвина, – сказал Майер. – Выше температуры реликтового излучения, примерно два целых семь Кельвина, – нет. Объект активно испаряется. Это важно.
– Время испарения? – спросил Браун.
– От текущей массы – около двухсот тысяч лет.
В комнате стало тише. Не потому что кто-то принял решение замолчать – а потому что мозг, получив число «двести тысяч лет», делает короткую паузу для калибровки.
– Значит, – произнёс Сьерра, и голос у него был всё так же тих и спокоен, – он существует достаточно долго, чтобы быть… использованным.
Майер посмотрел на него.
– Прежде чем мы перейдём к вопросам о применении, – сказал он, – я хотел бы закончить объяснение того, почему сигнал детектируется именно сейчас.
Сьерра кивнул. Коротко, без извинений.
– Дон Пейдж в 1993 году предсказал: если информация из чёрной дыры действительно сохраняется и выходит с излучением, то энтропия этого излучения должна вести себя специфическим образом. Сначала расти – как у случайного теплового шума. Потом, в момент, который называется временем Пейджа – примерно половина жизни дыры, – начать убывать. Это означает: информация начинает выходить заметно. Архив, если угодно, начинает «приоткрываться».
Он написал на доске:
– Для нашего объекта время Пейджа – примерно сто тысяч лет назад. Объект уже прошёл эту точку. Он уже «открыт» в том смысле, что квантовые корреляции в его излучении несут максимально извлекаемую информацию. Нам не хватало только алгоритма, позволяющего эту информацию прочитать.
– Вашего алгоритма, – сказал Сьерра.
– Да.
– И до публикации вашей статьи эти корреляции не могли быть извлечены никем?
– Теоретически – нет. Данные существовали, но без инструмента для анализа это был просто шум.
Сьерра сделал пометку в папке. Майер не видел, что именно, но движение руки было коротким и точным – человек, записывающий не слова, а выводы.
– Продолжайте, – сказал Сьерра.
Майер продолжил. Следующие сорок минут он объяснял механизм алгоритма – не в деталях, не так, как это изложено в статье, а в той мере, которая позволяла понять: почему временной разрыв в одиннадцать месяцев между фотонами – не случайность, а следствие конкретных физических параметров объекта. Почему паттерн простых чисел в матрице корреляций – это не украшение, а структура, которую невозможно получить от случайного теплового источника. Почему это – информация.
Хофф задавала вопросы – технические, дельные, она явно понимала физику на уровне, достаточном для серьёзного разговора. Сун Ли не задавала вопросов вообще: сидела, слушала, иногда что-то записывала. Браун задавал вопросы хаотично – перескакивал, возвращался, один раз задал вопрос, получил ответ, тут же задал другой вопрос, исходящий из предыдущего ответа, как человек, мышление которого работает быстро, но не всегда в ту сторону.
Сьерра не задавал вопросов по физике. Он задал один вопрос в конце.
– Если я правильно понял: мы сейчас знаем, что эти корреляции несут информацию. Мы ещё не знаем, что именно за информация. Каков диапазон возможных интерпретаций?
– Широкий, – сказал Майер. – От естественного физического феномена, который мы неверно интерпретируем как осмысленный паттерн, до…
– До чего?
Майер помолчал секунду.
– До намеренно закодированного послания.
В комнате снова установилась тишина. Не тревожная – скорее та, которая бывает, когда все в комнате думают об одном и никто не готов первым сказать это вслух.
– Военные приложения, – произнёс Сьерра, – этой технологии в более широком смысле – вашего алгоритма – вы их оценивали?
– Нет, – сказал Майер.
– Вы понимаете, что они существуют?
– Я понимаю, что вы так считаете. – Майер положил маркер на лоток. – Я теоретический физик. Разработка вооружений не моя специализация, и я не намерен делать её своей.
– Это не разработка вооружений. Это понимание инструментария.
– Полковник Сьерра, – сказал Майер ровно, – у нас в руках данные, которые могут означать всё что угодно. Возможно – естественный феномен. Возможно – нечто, что потребует многих месяцев работы для понимания. Прежде чем обсуждать применения, нам нужно понять, что именно мы имеем. Я предлагаю придерживаться этого порядка.
Сьерра посмотрел на него. Несколько секунд – спокойно, без враждебности.
– Разумно, – сказал он.
Работа начиналась медленно, как всегда начинается работа, у которой нет прецедента.
Майер адаптировал алгоритм под новые данные – не быстрый процесс, потому что статья описывала теоретическую схему, а реальные данные никогда не бывают такими, как в теории: шум другого рода, другие граничные условия, паразитные сигналы, которые надо фильтровать, не задев то, что фильтровать нельзя. Он работал с Брауном – аспирант оказался компетентным в том, в чём компетентность была нужна: численные методы, оптимизация кода, умение найти, где именно алгоритм начинает давать артефакты вместо данных. Майер формулировал задачу, Браун реализовывал, Майер смотрел на результат и говорил, что не так. Это был нормальный рабочий ритм.
Сун Ли работала параллельно и независимо – она строила криптографическую модель паттерна: если это кодирование, то какого рода? Блочное? Потоковое? Что является единицей смысла – отдельная коррелированная пара или структура нескольких пар вместе? Её подход был другим, её инструменты были другими, и это было хорошо. Два независимых пути к тому, что может быть одним и тем же местом.
Хофф занималась источниковедением: верифицировала орбитальные данные объекта, прокладывала его траекторию назад во времени, проверяла, не является ли обнаруженный сигнал отражением или вторичным эффектом от чего-то известного. Это была важная работа и скучная – та её часть, которую нужно делать, потому что иначе любое объяснение будет висеть в воздухе без фундамента.
На третий день первые попытки применить алгоритм к полному набору данных дали результат – или, точнее, дали нечто, что нельзя было назвать результатом без кавычек. Алгоритм работал в том смысле, что запускался и возвращал значения. Но значения были бессмысленными – равномерно распределёнными, без структуры. Либо алгоритм неверно настроен для этого типа данных, либо паттерн в матрице корреляций означал что-то совершенно иное, чем то, что они думали. Оба варианта Майера не устраивали по разным причинам.
– Покажи мне полный вывод, – сказал он Брауну.
Браун раскрыл на экране длинную колонку чисел. Майер просматривал её – методично, сверху вниз, – и на двести семнадцатой строке остановился.
– Вот здесь.
– Что именно?
– Здесь алгоритм переключает режим интерполяции. Это не должно происходить на этом шаге. Почему он это делает?
Браун наклонился к экрану. Несколько секунд читал код – не торопливо, а с той медленностью, которая бывает у людей, читающих внимательно.
– Граничное условие, – сказал он. – Вот здесь. Если входной параметр выходит за пределы ожидаемого диапазона, функция переключается на запасной режим. Я думал, мы это убрали в прошлой итерации.
– Нет. Убери сейчас.
Браун начал вносить правку. Майер откинулся на спинку кресла и смотрел в потолок – флуоресцентная лампа прямо над ним мигала с частотой, которую он уже выучил на второй день, – и думал не о коде, а о том, что если проблема в граничном условии, то это ошибка, которую он сам не поймал при написании статьи. Не потому что алгоритм неверен в теории – а потому что практический диапазон входных данных у реального объекта оказался шире, чем тот, для которого он писал. Это не провал. Это следствие того, что теория всегда абстрактна, а данные всегда конкретны.
Но всё равно раздражало.
– Готово, – сказал Браун. – Перезапускаю.
Алгоритм начал считать. Для набора данных такого объёма это занимало около сорока минут – они ждали молча, каждый занимаясь своим. Майер листал статью 2019 года о островной формуле, хотя знал её наизусть, – просто чтобы заставить голову работать над чем-то проверяемым, пока не появятся новые данные.
Результат оказался таким же – бессмысленным. Чуть менее равномерным, с намёком на структуру в нескольких местах, но недостаточным, чтобы утверждать что-либо.
Браун посмотрел на экран. Потом на Майера. Потом снова на экран.
– Это… нормально? – спросил он. – Для первых итераций, я имею в виду?
– Да, – сказал Майер. – Это нормально.
Он не был уверен, что это нормально. Но Браун спросил таким голосом, каким спрашивают люди, которым нужен не точный ответ, а устойчивость – ощущение, что человек рядом видел подобное и знает, что делать. Иногда это было правдой. Иногда это была необходимая неточность.