Эдуард Сероусов – Архитектура молчания (страница 10)
– Я понимаю лучше, чем ты думаешь. – Он наконец посмотрел на неё. В его глазах не было злости – только что-то похожее на сочувствие. – Ты ищешь что-то. Там, в своих звёздах, в своих данных. Что-то, чего нет здесь. Что-то, что заполнит пустоту.
– Какую пустоту?
– Ту, которая осталась после Мигеля.
Имя брата ударило сильнее, чем всё остальное. Елена отвернулась, снова глядя в окно. Дождь. Фонари. Машины. Нормальный мир, в котором не было места для таких разговоров.
– Это не имеет отношения к…
– Имеет. – Даниэль подошёл ближе, но не тронул её. Он давно перестал прикасаться к ней первым – она заметила это несколько месяцев назад, но не придала значения. Теперь она понимала: он уже тогда начал отступать. – Ты ищешь порядок в хаосе. Смысл в бессмысленности. Ты думаешь, если найдёшь ответы там – станет легче здесь.
– Я физик. Я ищу ответы, потому что это моя работа.
– Ты ищешь ответы, потому что боишься вопросов. – Он вздохнул. – И я устал ждать, пока ты перестанешь бояться.
Елена не ответила.
– Я подам на развод, – сказал Даниэль после долгой паузы. – Не потому что ненавижу тебя. Потому что люблю. И потому что не могу больше смотреть, как ты исчезаешь по частям.
– А Соль?
– Соль останется со мной. – Его голос дрогнул – впервые за весь разговор. – Ты можешь видеть её когда угодно. Но… Елена, будь честна с собой. Сколько раз ты воспользуешься этим правом?
Она хотела сказать: каждый день. Каждую свободную минуту. Я буду лучшей матерью, которой могу быть.
Но они оба знали, что это будет ложь.
– Мне жаль, – сказала она вместо этого.
– Мне тоже, – ответил Даниэль. – Мне очень жаль.
Дождь продолжал идти.
Она улетела в Атакаму через три дня.
Самолёт приземлился в Эсейсе ранним утром, когда солнце ещё только окрашивало горизонт в розовые тона.
Елена не была в Буэнос-Айресе четыре года.
Четыре года – достаточно, чтобы город изменился: новые здания на месте старых пустырей, новые линии метро, новые лица на улицах. Недостаточно, чтобы измениться самой. Она выходила из терминала с тем же небольшим чемоданом, в тех же джинсах и свитере, с тем же ощущением, что находится не на своём месте.
Рауль умер два дня назад.
Она не успела попрощаться. Не успела даже позвонить. Когда Соль сообщила ей новость – сухим, официальным тоном, который причинял больше боли, чем любые упрёки – Елена была погружена в анализ данных. Ещё одна проверка. Ещё одна визуализация. Ещё одно доказательство того, что она не сошла с ума.
А потом она подняла глаза от экрана и поняла, что прошли сутки.
Рауль был уже мёртв.
Такси везло её через просыпающийся город – мимо парков, где она гуляла в детстве, мимо кафе, где они с Даниэлем назначали первые свидания, мимо школы, в которую ходила Соль. Всё было знакомым и чужим одновременно, как будто она смотрела фильм о чьей-то жизни.
Водитель пытался завязать разговор, но она отвечала односложно, и он быстро сдался. Она смотрела в окно, и мысли разбегались в разные стороны.
Данные. Структура. Сеть.
Она оставила работу незаконченной. Впервые за много лет – оставила что-то незаконченным, чтобы приехать на похороны. Это должно было что-то значить. Прогресс. Изменение. Доказательство того, что она ещё способна быть человеком.
Но единственное, о чём она могла думать – это о том, что оставила позади.
Такси остановилось у знакомого дома в Реколете – старинного здания с балконами и лепниной, где жила тётя Камила. Елена расплатилась, вышла на тротуар, постояла несколько секунд, глядя на фасад.
Она не была здесь с похорон матери. Восемь лет назад.
Ещё одна смерть, на которую она опоздала.
Камила открыла дверь раньше, чем Елена успела позвонить.
Она стояла в проёме – маленькая, седая, сморщенная, как сушёное яблоко – и смотрела на племянницу так, как смотрят на призраков.
– Ты приехала.
Это не было вопросом. Это было констатацией факта – с лёгким оттенком удивления.
– Я приехала.
Они стояли друг напротив друга – две женщины, разделённые годами молчания. Камила была младшей сестрой отца Елены, единственной из его родни, кто остался в Аргентине после всех эмиграций и переездов. Она никогда не одобряла выбор Елены – ни профессию, ни брак с иностранцем, ни решение работать на другом конце света. Но она была семьёй.
– Входи, – сказала Камила наконец. – Я приготовлю кофе.
Квартира пахла так же, как в детстве – старой мебелью, лавандой и чем-то неуловимо аргентинским, запахом, для которого не было названия ни на одном языке. Елена шла по коридору, скользя взглядом по фотографиям на стенах – её отец в молодости, мать в свадебном платье, Рауль и Камила на каком-то празднике. И она сама – маленькая девочка с косичками, смотрящая в камеру с серьёзностью, неуместной для пятилетнего ребёнка.
Рядом с ней – Мигель.
Елена остановилась.
Фотография была старой, выцветшей по краям. Два ребёнка на фоне моря – она, двенадцатилетняя, и он, пятилетний. Они держались за руки. Он улыбался – той беззаботной улыбкой, которая бывает только у детей, не знающих, что мир жесток.
Через неделю после этой фотографии он утонул.
– Я не снимаю её, – сказал голос за спиной. Камила стояла в дверях кухни, держа полотенце. – Рауль просил. Он говорил, что Мигель должен быть на своём месте. Среди семьи.
– Я знаю.
– Он часто вспоминал его. И тебя. – Камила отвернулась. – Кофе готов.
Они сели за стол в кухне – крошечной, заставленной горшками с цветами, с видом на внутренний двор. Камила налила кофе – крепкий, чёрный, такой, каким его пили в их семье из поколения в поколение.
– Как он умер? – спросила Елена.
– Тихо. – Камила обхватила чашку обеими руками. – Заснул и не проснулся. Врачи говорили, что осталось недолго, но он держался. Три недели после того, как они дали ему месяц.
– Он был сильным.
– Он был упрямым. – Камила улыбнулась – впервые за этот разговор. – Как все Торресы.
Молчание. Елена пила кофе, не чувствуя вкуса. Камила смотрела на неё – изучающе, оценивающе.
– Ты изменилась, – сказала она наконец.
– Постарела.
– Не в этом дело. – Камила покачала головой. – Ты… как будто ещё дальше, чем раньше. Как будто смотришь на всё издалека.
– Я много работаю.
– Работа – это оправдание, а не причина.
Елена не ответила.
– Соль не приедет, – сказала Камила после паузы. – Она звонила вчера. Сказала, что не может.
– Не может или не хочет?
– Есть разница?
Елена поставила чашку. Руки не дрожали – она научилась контролировать это много лет назад.