Эдуард Сероусов – Апгрейд (страница 8)
Нина записала:
Данных по добровольцам в перехватах было меньше, чем она рассчитывала. Несколько упоминаний по номерам групп – первая, вторая, третья, пятая, – но почти никаких имён. Что-то о «показателях», что-то о «динамике», что-то о «неожиданных результатах во второй группе, требует дополнительного наблюдения». Неожиданные результаты в какую сторону – перехваты не говорили.
В 18:55 она нашла фрагмент, который остановила и перечитала трижды.
На этом фрагмент обрывался – шифрование усилилось, дальше шло нечитаемое.
Нина смотрела на эти четыре строчки.
Она записала в блокнот. Не дала этому интерпретацию – просто зафиксировала как данные. Интерпретация была преждевременной.
В 19:30 в дверь постучали.
– Войдите.
Это был аналитик с брифинга – молодой, с ноутбуком. Сейчас без ноутбука, зато с папкой. Он вошёл, закрыл дверь, остался у двери. Нина оценила это: у двери – это значит, он пришёл ненадолго и не знает, как будет принят.
– Майор Чен. Меня зовут Маттиас Кро. Я аналитик по АТР.
– Знаю, – сказала Нина. – Садитесь.
Кро сел – на край стула, как человек, который сел потому что ему сказали, а не потому что собирался. Положил папку на колени. Помолчал секунду – Нина ждала, не помогала.
– Я хотел сказать вам кое-что до того, как вы улетаете, – сказал он наконец. – Не то чтобы это было засекречено. Просто… на брифинге это не прозвучало.
– Слушаю.
– Список добровольцев, который вы получили. – Кро потянул из папки лист. – Я его составлял. Точнее – компилировал из данных источника. Я хочу, чтобы вы знали: этот список неполный.
Нина смотрела на него.
– Неполный, – сказала она.
– Да. Источник передал данные двумя частями. Первая часть – то, что вы получили. Восемьдесят три имени. Вторая часть…
Он протянул ей лист. Нина взяла его – обычный лист распечатки, несколько строк текста и потом – пустота. Там, где должны были быть имена, стоял гриф:
– Почему вы мне это даёте, – сказала Нина. Не вопрос.
– Потому что вы едете туда, – сказал Кро. – И потому что мне кажется, что правильно было бы… чтобы вы знали, что список неполный. Что там есть ещё один раздел.
– Сколько там имён.
Кро помолчал. Нина подождала.
– Двести восемнадцать, – сказал он.
Она не изменилась в лице. Это был навык, который отрабатывают не тренировкой, а годами: лицо – это часть работы, оно делает то, что нужно, независимо от того, что происходит внутри.
Двести восемнадцать имён с ограниченным доступом. Восемьдесят три имени – открытых. Разница в три раза.
– Спасибо, – сказала Нина.
– Я не нарушил ничего секретного, – сказал Кро быстро, как человек, который заранее объясняет себя. – Я сказал вам только то, что могу сказать. Сам факт существования второго раздела – это не засекреченная информация. Засекречено содержание.
– Я понимаю. – Нина положила лист перед собой на стол. – Спасибо, Кро.
Он встал. Взял свою пустую папку. Пошёл к двери.
– Кро, – сказала Нина.
Он остановился.
– Почему вы это сделали.
Он повернулся – медленно, как человек, которому задали вопрос, ответ на который он уже знает, но не уверен, стоит ли произносить вслух.
– Потому что вы спросили на брифинге, по какой статье мы работаем, – сказал он. – И это был правильный вопрос.
Он вышел.
Нина сидела неподвижно примерно двадцать секунд – ровно столько, сколько нужно, чтобы услышать, как шаги затихают в коридоре.
Двести восемнадцать имён.
Она не стала думать о том, почему они засекречены. Это была ловушка – придумывать интерпретации без данных. Есть интерпретация: среди двухсот восемнадцати – имена, которые нельзя связывать с «Тяньминь» публично. Иностранцы. Должностные лица. Или – кто-то, чьё появление в таком списке создаёт проблему для людей, которые принимали решение о засекречивании.
Это мог быть кто угодно.
Нина закрыла терминал. Встала. Взяла папку. Надела куртку.
Она шла к лифту и думала о перехваченном фрагменте:
Это могло означать много чего. Психологическая зависимость от экспериментального протокола – бывает, изучено. Страх покидать структуру, которая обеспечивала безопасность и медицинский уход, – понятно, особенно если у людей онкология. Что-то сделанное с их нейрохимией, что меняет мотивацию, – возможно, это именно то, что Харт называл «генетической модификацией».
Или – третья группа знала что-то о результатах, чего не знала Нина.
Она вошла в лифт. Нажала кнопку первого этажа – не подземного, а наземного, ей нужен был воздух.
Снаружи было темно и холодно – вашингтонский октябрь, ветер с реки. Она вышла на ступени и постояла там несколько секунд. Воздух не был особенно чистым – город всё-таки, – но был живым. Не рециркулированным.
Она больше не чувствовала запах старого кофе.
Завтра ей нужно было сформировать группу, ещё раз проверить легенды, связаться с токийским офисом, получить финальный инструктаж по защищённому каналу. Послезавтра – вылет через Токио.
Нина достала телефон. Открыла переписку с братом. Перечитала его сообщение –
Убрала телефон.
Она вернулась внутрь.
Глава 4. 14 месяцев
Зал был слишком большим для четырнадцати человек.
Лена стояла у экрана и чувствовала это физически – как потолок забирает голос, как стены раздвигаются дальше, чем нужно, как четырнадцать кресел за длинным столом из полированного дерева выглядят заброшенными. Зал проектировали для сессий по сто человек, для голосований и деклараций, для документов с тридцатью подписями. Не для этого разговора.
Снаружи было серое женевское утро – она видела его через высокие окна по левую сторону, над головами комитета. Озеро где-то там, за стеклом и туманом. Не видно.
– Начнём, – сказал председатель.
Его звали Адебайо Оконкво – нигерийский эпидемиолог, семьдесят два года, человек, который прожил достаточно, чтобы не волноваться по мелочам, и видел достаточно, чтобы знать, когда мелочи кончаются. Лена встречала его раньше – конференция по патогенам в Найроби, три года назад. Тогда он казался ей уставшим. Сейчас – просто внимательным.
Лена включила презентацию.